на главную

Александр Никонов. Жизнь и удивительные приключения Нурбея Гулиа - профессора механики

 
  • Александр Никонов. Жизнь и удивительные приключения Нурбея Гулиа - профессора механики
  • Содержание
  • Предисловие автора
  • Введение. Знакомство
  • Встреча в редакции
  • Вечный двигатель
  • О русских
  • Иосиф Николаевич Сталин
  • Генеалогическое древо
  • О спортивных спорах
  • О евреях
  • Глава 1 . Детство, отрочество, юность
  • Постояльцы
  • Пора унижений
  • Начальная школа и любовь
  • Летний отдых в Сухуми
  • Самоподготовка
  • Стиляга
  • Химик
  • Знакомство с Фаиной. Сухумские трофеи. Поражение Минаса
  • Соседи
  • Батоно Нури
  • Репрессии
  • Расстрел
  • Суицид
  • Больница
  • Дела дрожжевые
  • Выпускной вечер и экзамены
  • Летние испытания
  • Глава 2. Его университеты
  • Студент первых курсов
  • Путь на целину
  • "Притирка"
  • Поединки с десятником и первый секс
  • Уборочная
  • Финал
  • Женитьба
  • Начало изобретательства
  • Знакомство с Москвой
  • Новые знакомства
  • ЦНИИС
  • Адюльтер
  • Изнасилование в прачечной
  • Любовь и штанга
  • Соревнования
  • Зимний визит в Москву
  • Печальная телепатия
  • Летняя практика в ЦНИИСе
  • Японская дуэль
  • Дела заводские
  • Нескромный эксперимент и тайна комсорга
  • Конец любви
  • Часть 4. Наука и жизнь
  • "Пожарка"
  • Пьем по критерию и по меркам
  • О выгодах спорта и споров
  • Из ВУЗа - в аспирантуру
  • В почтовом ящике
  • Влюбленный грузчик
  • Невинные развлечения
  • Неудачные испытания и удачная встреча
  • Роковой клуб мукомола
  • Тамара первая
  • Белая горячка и голодные пиры
  • Противный Вася и приятная Таня
  • В русской армии говорим по-русски
  • Испытания
  • Ревность
  • Сплошные стуки в дверь
  • Летние страдания
  • Великое переселение
  • Наука по-кавказски
  • Лучше - одним другом больше!
  • Разбитая дверь
  • Грандиозная свара с Мазиной
  • Могилевская эпопея
  • Защита
  • Глава 4. Я вспоминаю солнечный Тбилиси...
  • Тернистый путь к науке
  • В дерьмовом кольце
  • Как Дмитрий Иванович поссорился с Николаем Григорьевичем
  • Полезное соседство
  • Московские мытарства
  • Криминальные испытания
  • Конфронтация
  • Международный съезд в Сухуми
  • Падение Геракла
  • Прощание с Тбилиси
  • Глава 5. Тольятти, Тольятти ...
  • Веселенькое начало
  • Предательства
  • Дальнейшие приключения
  • Фрукты с неприличным названием
  • Счастливая новогодняя ночь
  • Тбилисские морозы
  • Встреча с идеалом
  • Дела околонаучные
  • Находки и потери
  • Веселая квартира
  • Исповедь старого стукача
  • Испорченный Новый Год
  • Несостоявшийся коммунист "рвет когти"
  • Последнее партсобрание
  • Глава 6. Курский соловей
  • Ход конем
  • Теория и практика
  • Испытания
  • Гады! Начните жизнь сначала!
  • Изменения
  • Ода профессионализму
  • Матильда-Лора
  • Разговор и прощание
  • Диссертационная тягомотина
  • Внезапная любовь
  • Болезнь и страсть
  • Докторская защита
  • "Пояс верности"
  • Автобусные катаклизмы
  • Щучья икра
  • Это вы можете
  • Первое участие
  • Снежный человек
  • Загул
  • Одесса
  • Сексуальный домушник
  • Развод
  • "Абриебшь аспорт абстазара"
  • Ревность
  • Сплотимся же под сияющим Магендовидом!
  • Крамольные мысли...
  • ... и поступки
  • Жених-самоубийца
  • Свадьба
  • Кризис и отъезд
  • Глава 7. Добрый город
  • Женушкины нравы
  • Тамара-"маленькая"
  • Мои безобидные шуточки
  • Наука
  • Второй развод. Жизнь продолжается
  • Тамара - Оля - Тамара
  • Одни ЧП
  • Новый Год в Марфино
  • Новое изобретение
  • Предельное уплотнение графика
  • Пора сюрпризов
  • Садистические и мистические приколы Витольдовны
  • Ночной полет
  • Мои подарки капиталистам-империалистам
  • Летняя смена Тамар
  • Кадры редеют
  • Жизнь моногамная
  • Город любви
  • Кафедральные шуточки
  • Гудауты
  • Съезд гулиевцев
  • Ссора
  • Изобретательские шуточки
  • Шуточки на дому
  • Чернобыль
  • Сюзи
  • Дела моржовые
  • ГКЧП
  • Хеппи энд




  •       © Copyright Александр Никонов


          Этот роман - откровенная правда о необыкновенных приключениях известного российского ученого и изобретателя. Жизнь этого человека удивительным образом прошла через калейдоскоп исторических эпох. Детство с унижениями, издевательствами, а затем и местью за это; позже - спорт, секс, браки и разводы, обильные возлияния, встречи со знаменитостями, любовные истории. Наука и мистика, загадочные происшествия, розыгрыши и авантюры, наконец, просто хулиганства - ничто не было чуждо нашему герою. Это и многое другое настолько круто замешано в одном человеке, что на его примере можно составить обобщенный портрет целого поколения, активно влияющего на современную жизнь. И еще - прочтя этот роман, вы с удивлением узнаете, сколько неожиданных "скелетов в шкафах" может тайно храниться у ваших вполне добропорядочных и респектабельных знакомых.

    Содержание


          Предисловие автора
          Введение. Знакомство
          Глава 1. Детство, отрочество, юность
          Глава 2. Его университеты
          Глава 3. Наука и жизнь
          Глава 4. Я вспоминаю солнечный Тбилиси
          Глава 5. Тольятти, Тольятти
          Глава 6. Курский соловей
          Глава 7. Добрый город



    Предисловие автора




          Герой этого повествования, мой давний друг - Нурбей Гулиа - человек интересный и разносторонний. Он теоретик, но не Ньютон, изобретатель, но не Эдисон, инженер, но не Шухов, педагог, но не Макаренко. Он штангист, но не Власов, культурист, но не Шварценеггер, "морж", но без клыков и усов. А, кроме того - он страстный любовник, но не Дон-Жуан, авантюрист, но не Калиостро, пьяница, но не Гаргантюа, развратник, но далеко не маркиз де Сад или Захер-Мазох. Продолжая далее, можно констатировать, что он - хороший рассказчик, но не Андроников, писатель, но не Чехов, журналист, но, простите, не Никонов. Он демократ, но горячий поклонник Сталина, добряк, но родственник Берия, убежденный домосед, но успел пожить как минимум в пяти городах и переменить десятки квартир. Он панически боится самолетов, но успел облететь территорию от Западной Европы до Южной Кореи. Он пережил пакт о ненападении с Германией, затем войну с ней и послевоенный расцвет страны. С большим трудом перенес он смерть любимого отца народов - Сталина, после чего, уже спокойно и обречено наблюдал падение величия и престижа страны при Маленкове, Хрущеве, Брежневе, Андропове, Черненко и ее распад при Горбачеве. Он защищал Белый дом в 1991 при ГКЧП, а потом приветствовал обстрел его в 1993 г. После чего окончательно разочаровался в политике, однако инстинктивно побаивался как новоявленных фашистов, так и старорежимных коммунистов.
          Выпивка с Н.Г. - это уникальное явление. Каким-то неведомым образом вино настолько обостряло его память и придавало красноречия, что он, подобно Цицерону, начинал произносить многочасовые речи-воспоминания, подробности которых вызывали восторг. Он ухитрялся даже запомнить то, что происходило еще до его рождения, так сказать при нахождении во внутриутробном состоянии. Но, трезвея, он начисто забывал почти все, о чем говорил. Похоже, что вино настолько растормаживало его мозжечок, что память накоротко соединялась с языком, минуя всякие там контролирующие центры мозга. Выходило, что воспоминания его были стопроцентной правдой, которую невозможно услышать от человека в "здравом уме", который либо невольно щадит и оправдывает себя, либо, как "Эдичка" Лимонов, мазохистически втаптывает себя в грязь.
          Я часто встречался, а, следовательно (иного и быть не могло!), выпивал с моим другом, так что историй и рассказов выслушал предостаточно. Еще раз каюсь (на сей раз основательно), что я тайно записывал эти рассказы на карманный диктофон. Хотя как-то я спросил у Н.Г. на то позволения, причем именно во время его рассказа. На что рассказчик гневно сверкнул на меня глазами и провозгласил: "Делай, что хочешь, но не перебивай, а то убью!" При этом он выразительно взглянул на висящую на стене наследственную шашку, срубившую, по-видимому, немало янычарских голов. К счастью, на моем диктофоне остался и упомянутый диалог, так что я смогу предъявить его моему другу и герою повествования, если он, прочтя написанное о нем, будет бегать за мной с вышеупомянутой шашкой.
          Мне кажется, что читателю интересно будет прочесть беспристрастную, буквально фотографическую историю достаточно интересной, разносторонней и пикантной жизни ученого, изобретателя, и т.д. и т.п.
          У каждого человека, как говорят, имеется свой "скелет в шкафу". В жизни моего героя таких скелетов много и шкафы при этом так же разнообразны, как и позы находящихся в них скелетов. "Жизнь, товарищи, богаче всяческих вымыслов!" - как сказал бы "отец народов" товарищ Сталин. И был бы, опять таки, прав! Потому, что даже самый изощренный вымысел про жизнь абстрактного профессора не окажется столь неожиданным, как реальная жизнь моего героя. При этом правдивость рассказов профессора я перепроверил. Кое-что расспросил у общих знакомых; научно-технические и изобретательские факты подтвердились из специальной литературы. Более того, заметив, что рассказчик почти явно повторялся, я сравнил записи этих эпизодов на диктофоне. И записи совпали вплоть до отдельных слов, вплоть до пауз! Солгать так синхронно, причем в определенном душевном состоянии, практически невозможно даже опытным разведчикам. Стало быть, рассказанное - правда! А правда жизни, как мы уже знаем, богаче и неожиданнее вымысла! Так вот, получайте эту правду и не обессудьте!

          Нурбей Владимирович ГУЛИА - справка-"объективка"
          (ресурс Интернета - международный научно-технический сборник: www.n-t.org)

          Российский ученый и изобретатель в области маховичных накопителей энергии, бесступенчатого механического привода, гибридных транспортных силовых агрегатов; популяризатор науки и техники.
          Родился Н.В. Гулиа 06.10.1939 года в г. Тбилиси (бывший СССР, теперь республика Грузия). Там же окончил школу и Политехнический институт. Уже студентом имел научные труды и изобретения. Первое его изобретение, еще в 1961 году, касалось автомата для изготовления папирос, хотя сам изобретатель при этом - некурящий! Затем были изобретения в области вариаторов. В 1963 году Н.В. Гулиа поступил в аспирантуру в Москве и в 1965 году защитил кандидатскую диссертацию по использованию маховичного накопителя для землеройной машины - скрепера. Испытания, проведенные Н.В. Гулиа в 1964...65 годах, показали, что с помощью маховика, изготовленного из колеса железнодорожного вагона, можно добиться автономности работы скрепера без необходимого обычно трактора-толкателя. В мае 1964 года Н.В. Гулиа подает заявку на изобретение первого супермаховика - энергоемкого и разрывобезопасного маховика в том виде, как он сейчас разрабатывается и используется во многих странах мира. Но, затянувшаяся почти на 20 лет экспертиза этого изобретения (патентный документ был выдан лишь в 1983 году!), не позволила автору воспользоваться своими правами на это изобретение, хотя приоритет и остался за ним. В январе 1965 года Н.В. Гулиа публикует статью о прочностно-энергетическом расчете маховиков, которым сейчас пользуются во всем мире. В декабре этого же года в большой статье в популярном журнале "Изобретатель и рационализатор" Н.В. Гулиа предсказывает маховикам то будущее, которое стало реальностью совсем недавно. Супермаховики огромной энергоемкости, их магнитная подвеска в вакууме, оригинальные бесступенчатые трансмиссии для привода машин от маховиков и другие современные достижения в этой области - все это было описано в статье еще в 1965 году Н.В. Гулиа.
          После защиты диссертации в 1965 году Н.В. Гулиа на пару лет приезжает работать снова в Тбилиси. За это время он испытывает на разрыв изобретенные им супермаховики - ленточные, проволочные и композитные, добивается буквально феноменальной безопасности разрыва ленточных супермаховиков. У разорванного при вращении ленточного супермаховика приклеивается оторвавшийся внешний виток ленты - и супермаховик снова в рабочем состоянии. Разрыв же обычных маховиков сопровождается образованием крупных (обычно трех) осколков, которые не хуже снарядов пробивают метровые стены. В Тбилиси же Н.В. Гулиа испытывает новый изобретенный им вариатор - механический бесступенчатый привод, и, объединив его с маховиком, ставит на автомобиль-грузовик УАЗ-450. Маховик с вариатором превратил силовой агрегат автомобиля в так называемый "гибридный", позволяющий экономить до половины топлива. Это был один из первых "гибридов", а сейчас гибриды типа "двигатель-маховик" считаются одними из перспективнейших, и над ними работают виднейшие автомобильные фирмы мира.
          В Тбилиси Н.В. Гулиа узнает о начале строительства в г. Тольятти гигантского автозавода и переезжает жить и работать в этот город. Но у строящегося завода были тогда свои проблемы, и гулиевские "гибриды" там не прижились. В 1971 году, когда Волжский автозавод выпустил свой первый автомобиль, Н.В. Гулиа переехал на работу в г. Курск, где возглавил кафедру теоретической механики в местном политехническом институте.
          В Курске в 1972...73 годах Н.В. Гулиа провел весьма трудоемкие испытания городских автобусов с маховичными и гидрогазовыми гибридными агрегатами. В последних роль накопителя энергии играли баллоны со сжатым азотом и маслом. Ряд гидрогазовых накопителей и "гибридов" на их основе были также изобретениями Н.В. Гулиа. Несмотря на различные принципы действия этих "гибридов" эффективность их оказалась близкой друг к другу - расход топлива снижался примерно вдовое, а токсичность выхлопа - в несколько раз. И хотя показатели этих "гибридов" казались фантастическими для того времени, советская автомобильная промышленность не была готова "усвоить" эти новинки. Да и сейчас "гибриды", выпускаемые наиболее технически развитыми странами, имеют в основном статус экспериментальных.
          В 1973 году Н.В. Гулиа защищает в Москве в Московском автомобильно-дорожном институте докторскую диссертацию на тему: "Динамическое аккумулирование и рекуперирование механической энергии для целей транспорта".
          В 1977 году Н.В. Гулиа снова переезжает в Москву и с этого времени работает в Московском государственном индустриальном университете (МГИУ), сначала профессором кафедры "Автомобили и двигатели", а затем и до сих пор - заведующим кафедрой "Детали машин". В МГИУ Н.В. Гулиа продолжил заниматься маховичными накопителями энергии для транспорта, а также начал разработки бесступенчатых, механических приводов-вариаторов, необходимых вместе с маховиками для автомобильных гибридов. Но вариаторы, помимо этого, могут иметь широчайшее общепромышленное применение - были бы они только достаточно хороши. Изобретенные Н.В. Гулиа и разработанные им вместе с его учениками планетарные многодисковые вариаторы рассчитаны как для автомобилей, так и для других промышленных целей. Малые габариты и автоматичность действия позволяют встроить эти вариаторы даже в ведущие колеса автомобиля, что обещает этакую небольшую "революцию" в автомобилестроении. Отпадает необходимость в коробке передач, дифференциалах - межколесном и межосевом, громоздкой главной передаче. "Вариоколесо" (как было названо это новшество) позволяет реализовать почти все преимущества известных мотор-колес, но без электродвигателей и генераторов, при существенно большем КПД и меньшей массе. Особенно эффективны вариоколеса для перспективных гибридных схем, в частности, городских автобусов, где они позволяют, помимо экономических и экологических преимуществ, реализовать пониженный уровень пола автобуса, что очень важно для этого вида транспорта.
          Помимо транспортных задач, Н.В. Гулиа решает проблемы накопления энергии и варьирования для других областей техники и, в частности, для ветроэнергетики. Этим он сейчас и занимается в сотрудничестве с немецкими ветроэнергетическими фирмами.
          Известен Н.В. Гулиа и как популяризатор науки. В 70...80, и даже в начале 90 годов, в СССР существовала чрезвычайно популярная научно-познавательная телепередача "Это вы можете" и одним из наиболее активных ее участников в течение лет 20 был Н.В. Гулиа. Образ агрессивного "профессора Гулиа", готового даже физически отстоять научные истины, даже стал в некотором роде нарицательным.
          Н.В. Гулиа опубликовал сотни научно-популярных статей практически во всех издаваемых в СССР, а потом в России массовых научно-популярных журналах. Около двадцати книг, изданных на русском и ряде иностранных языков, посвящены цели популяризации научного направления автора. Интересно, что связи с немецкими фирмами у Н.В. Гулиа завязались именно благодаря этим популярным, а не чисто научным книгам, изданным в Германии на немецком языке.
          "Больным" вопросом у Н.В. Гулиа являются ученики. Профессор буквально воспитал двух докторов и нескольких кандидатов наук по своему направлению. Это были не только его ученики, но и любимые друзья, можно сказать, члены семьи. И что же - уехали за рубеж: в США, Канаду, Германию, Австралию. Даже жена ученого в этот же период покинула его и уехала жить в США. Казалось, было от чего запить, но этого не случилось. Более того, Н.В. Гулиа говорит, что доволен - его научный и даже семейный опыт передается за рубеж! А ученики появились новые, как, впрочем, и жена. Н.В. Гулиа надеется, что они уже его не "кинут" - ведь кандидатуры он "отбирал" тщательно!
          Образ Н.В. Гулиа был бы не полным, если ничего не сказать о "хобби" профессора. Это спорт. В молодости он был неплохим штангистом, мастером спорта. Но с годами профессор не прекратил занятий с тяжестями, и сейчас, в 60 с лишним лет поднимает такие веса, каких не "брал" никогда раньше. Правда, и собственный вес тоже поприбавился. Кроме занятий штангой и бодибилдингом, Н.В. Гулиа вместе с женой активно купается в проруби зимой, не страшась тридцатиградусных морозов. Он даже "изобрел" новый вид спорта - пробивание льда головой из-под воды. Последователей, правда, в этом у профессора маловато. Но призы за такую "пробивную способность" брать приходилось. Не обошлось однажды без каламбура. Получая, как-то, очередной приз от телевидения - тогдашних два миллиона рублей, Н.В. Гулиа высказал отсчитывающему купюры директору телепрограммы: "А еще говорят, что сейчас в России ученый своей головой денег заработать не может. Очень даже может, если постарается!" - И Гулиа потер свое натруженное пробиванием лунок темечко.
          Этот каламбур тогда обошел многие газеты, благо высказан был при прессе...
          Вот, пожалуй, и вся "объективка" на героя нашего повествования - "профессора механики", как об этом записано в его профессорском аттестате, Нурбея Владимировича Гулиа.

    Введение. Знакомство


    Встреча в редакции



          По правде говоря, профессора Гулиа я знал еще с детства, моего, разумеется. И знал благодаря телевизору. С начала 70 годов прошлого века (звучит-то как - "прошлого века", как будто - "до нашей эры"!) была чрезвычайно популярной научно-познавательная телепередача "Это вы можете!".
          Передача транслировалась как минимум, два раз в неделю по основным каналам. В ней показывались самодельные устройства, изобретения, лично воплощенные умельцами-авторами. И шло горячее обсуждение устройства, и всего связанного с ним, приглашенными молодыми специалистами. Ход обсуждения комментировали члены жюри, или экспертной комиссии, куда чаще всего входили писатель В.Д. Захарченко, профессор Н.В. Гулиа, изобретатель Ю.М. Ермаков, теоретик Г.Г. Зелькин и автомобилист-практик - И.С. Туревский. Вел передачу блестящий и всеми любимый ведущий - Владимир Соловьев.
          Всю эту компанию изобразил знаменитый датский художник-карикатурист Херлуф Бидструп во время своего последнего пребывания в Москве. Так вот - человек в жюри в сванской шапочке, очках, черной бороде и со зверским выражением лица - это герой моего повествования. Поднятая рука и зверское выражение лица - это настолько типично для него, что великий Бидструп не мог не уловить этих эмоций профессора.
          Очень часто эти бурные эмоции профессора выливались в физические действия. Он вскакивал с места, и с еще более зверским, чем на рисунке Бидструпа, выражением лица, набрасывался на оппонента, которому оставалось только ретироваться. Еще бы - профессор был чрезвычайно сильным человеком - штангистом, культуристом - и оппоненту грозили серьезные последствия. Начало схватки обычно не вырезали из записи и показывали на всю страну. На телевидение приходили тонны писем зрителей, либо резко критикующих, либо приветствующих такое поведение профессора. Его агрессивность заметил даже один из тогдашних членов ЦК КПСС, но на его запрос последовал успокаивающий ответ, что профессор - наш человек, и так ведет себя только для "оживляжа" передачи.
          Самые жаркие споры возникали обычно при демонстрации и обсуждении самодельных автомобилей. Это была наиболее любимая тема передачи. Все присутствующие обычно начинали хвалить эти автомобили, а В.Д. Захарченко трагическим голосом поносил нашу автомобильную промышленность, которая "не хотела" внедрять эти автомобили. Тут-то и "взрывался" наш профессор, который начинал горячо доказывать, что этого не только не надо, но и вредно делать. Аудитория неистовствовала.
          Поясню, в чем тут дело. Самодельные автомобили в то время делались только потому, что обычные купить было очень трудно. Их распределяли парткомы и профкомы передовикам производства, да и стоили они по тем меркам очень дорого. А самодельщики делали их обычно из ворованных агрегатов - что сумели унести со склада, предприятия или свалки. Кузова чаще всего приготовлялись из нескольких слоев стеклоткани, пропитанной эпоксидным клеем. Ни расчетов тебе, ни испытаний. Получался, разумеется, монстр, но необычный и тем привлекательный. Приведу лишь тот пример, что если кузова на автозаводах начали бы делать многослойной склейкой из стеклоткани, то ВАЗу, например, пришлось бы полгорода Тольятти пустить на склад-стоянку сутками и неделями сохнущих кузовов. А в случае аварии таких автомобилей из-за жесткости кузова жертв мало не показалось бы. Но это понимали лишь профессионалы, а не писатели и теоретики.
          Парадоксально, что профессионал, докторская диссертация и большинство трудов которого были посвящены автомобилям, наш профессор так и не научился водить автомобили, даже те, которые создавал сам. Поэтому, когда на выставках или съемках его спрашивали: "Вы автолюбитель?", наш профессор высокомерно отвечал: "Нет, я - автопрофессионал!" Вот таким я и запомнил профессора Гулиа с экрана телевизора, и надо сказать, таким же он оказался и в жизни.
          Однажды, в начале девяностых годов того же прошлого века я был по делам в издательстве газеты "Аргументы и факты". И вдруг в одной из комнат я услышал знакомый высокий голос, почти криком распекавший кого-то. "Да это же голос профессора Гулиа, его ни с каким другим не спутаешь!" - подумал я и приоткрыл дверь в комнату. И действительно, увидел там моего профессора с телеэкрана, только изменившего свой имидж - с короткими седыми волосами и седой же бородой. Но зверское выражение лица было все то же. Оказывается, его пригласили в редакцию газеты для экспертизы предложения одного настойчивого читателя, предлагавшего, ни мало, ни много, а вечный двигатель. А Гулиа всю сознательную жизнь был экспертом по изобретениям как раз такого фантастического плана - вечными двигателями, безопорными движителями, и иже с ними.
          Конечно же, Гулиа камня на камне не оставил от изобретенного вечного двигателя, но меня поразил довод профессора, который я напоследок услышал:
          Вот вы утверждаете, что создаете энергию из ничего. Вам, наверное, известна формула Эйнштейна E=mc2, то есть энергия имеет массу. Следовательно, вы из ничего создаете массу, то есть материю. Так вы можете создать новую Вселенную, стало быть, вы претендуете быть самим Создателем. Или в противном случае, ваше устройство неработоспособно!
          Изобретателю ничего не оставалось, как признать, что он не Господь Бог, и материю из ничего создавать не может. На том и порешили.
          Профессор выскочил из комнаты, и мы оказались лицом к лицу.
          А я вас знаю - вы профессор Гулиа из передачи "Это вы можете!" - решился я сказать разъяренному профессору.
          Тот сразу же заулыбался, взял меня под руку и повел по коридору подальше от дверей комнаты.
          Слушайте, затрахали меня эти изобретатели вечных двигателей. Почему я должен рассматривать эту ересь, причем совершенно бесплатно! - скороговоркой проговорил профессор и тут же перешел на другую тему, - да, накрывается наша передача без Володи, жаль, но никто не может его заменить! А еще Сталин говорил, что незаменимых людей нет! И Гулиа рассказал мне, что основатель и бессменный ведущий передачи Володя Соловьев, к великому сожалению, умер от инфаркта в расцвете сил, и все попытки сохранить передачу с другими ведущими терпят крах. И опять без перехода вернулся к прежней теме.
          Для чего они городят эти сложнейшие вечные двигатели высотой с пятиэтажный дом, с шахтами, заполненными водой и бочками, всплывающими в этой воде, всю эту туфту! Ведь вокруг - пруд пруди энергии - и солнце, и ветер, и реки текущие, и приливы с отливами...
          А у меня на даче работает вечный двигатель, приготовленный из бочки - вдруг провозгласил профессор, опять же, без перехода, - поливает огурцы, когда я в городе. Могу показать! А вы - из какой редакции? - неожиданно спросил он меня.
          Я представился и сказал, что работающий вечный двигатель хотел бы посмотреть. Гулиа резко взглянул на часы, что-то пробормотал про себя и заключил.
          Уже шесть часов вечера, да и погода не та. А давай-ка пойдем ко мне домой, у меня работающая модель есть, большая - почти полноразмерная. Это полчаса отсюда, от дверей до дверей. И выпьем чего-нибудь, а то у меня от этих изобретателей абстинентный синдром. Поговорим как журналист с журналистом! - заключил Гулиа, добавив, что он тоже пишет статьи в газеты и журналы, значит - он тоже журналист. И ему интересно поговорить за рюмкой чачи с коллегой! Может, пригодится что-нибудь для вашего журнала написать, никогда там еще не публиковался - хитро подмигнув, подчеркнул он свой корыстный интерес к выпивке со мной.

    Вечный двигатель



          Мы за пять минут дошли до станции метро "Чистые пруды", за пятнадцать доехали до станции "Автозаводская", за три минуты дошли до нужного пятого подъезда (дом профессора находился метрах в десяти от выхода из метро), и за две минуты доехали в лифте до девятого этажа. Итого, от дверей до дверей мы оказались даже на пять минут раньше, чем предполагали. Дверь открыла приветливая женщина, похожая чем-то на молодую Раису Горбачеву, но без какой-либо манерности - это была жена профессора Тамара.
          Тамар, накрой чего-нибудь закусить, а мы с коллегой-журналистом - его зовут Петровичем, зайдем в ванную! - скороговоркой дал указания жене Гулиа. Почему-то он сразу стал называть меня "Петровичем", а не так как в Европе - по имени. Объяснил это тем, что он, как истинно русский человек, придерживается исконно русских традиций. Я заметил, что профессор уже несколько раз настойчиво подчеркивал, что он "русский человек", несмотря на то, что русским у него было по сути дела только отчество. Имя - Нурбей - было явно турецкого толка, ну а фамилия, если делать ударение на последнем слоге - напоминала французскую. Еще я помнил двух писателей с такой же фамилией: один, Георгий, был москвичом и работал в "Литературной газете", а другой - Дмитрий, жил давно где-то в горах на Кавказе, и был чем-то ужасно знаменит. Но произведений его я не читал, и чем он был так знаменит - не представлял себе. Но к этому вопросу мы еще вернемся, а пока - о вечном двигателе - цели моего визита.
          Профессор не теряя времени снял с антресолей большую - двадцати- или тридцати литровую пустую бутыль с резиновой пробкой и двумя торчащими из нее шлангами.
          - Это "вечный двигатель", - пояснил он, и указав на обычную трехлитровую "четверть" с прозрачной жидкостью, добавил, - это чача, градусов восемьдесят, не меньше - из Грузии, - также пояснил Гулиа. Я сначала не понял, имеет ли чача отношение к вечному двигателю, но оказалось, что нет.
          В руках у профессора оказался черный маркер, он завел меня в ванную, куда затащил и вечный двигатель (четверть с чачей унесла в комнату Тамара), и прямо на белой кафельной стене ванной нарисовал схему.
          Вот бочка, обычная двухсотлитровая, выкрашенная в черный цвет, чтобы тепло притягивала, как говорят в народе. Располагаем ее над водоемом - маленьким бассейном, корытом и т.д., с водой, отверстием книзу. Отверстие заткнуто резиновой пробкой с двумя шлангами в ней; оба шланга имеют по клапану. Один шланг, который опускаем в водоем, имеет клапан впускной, позволяющий воде только входить в бочку, а другой, который идет в теплицу с огурцами, одним словом, для полива чего-нибудь, содержит клапан выпускной, то есть позволяет воде только выходить из бочки. Бочка частично заполнена водой, примерно на треть или четверть объема. Вот и все. Ночью, когда холоднее, чем днем, особенно летом, воздух в бочке сжимается, и вода из водоема входит в нее через впускной клапан. Днем, когда тепло, особенно, если светит Солнце, бочка и воздух в ней разогреваются, воздух расширяется и давление гонит воду через выпускной клапан в поливочный шланг. Объем выливаемый на огурцы воды - от одного до двух-трех ведер в зависимости от разности ночной и дневной температуры и яркости Солнца. Все! Чем не вечный двигатель? Зачем нарушать законы природы, если ими можно пользоваться? - закончил профессор.
          Вот модель, где бочку заменяет бутыль, а вместо Солнца, которого нет у меня в ванной, мы будем разогревать ее горячим душем; ночной же холод заменим душем холодным. Всасывающий клапан опустим в ведро с водой, а поливочный повесим повыше и под него для понту подставим какое-нибудь растение. - Тамар, принеси какой-нибудь твой цветок в горшке! - закричал жене профессор.
          Тамара принесла какое-то растение, свисающее к низу этаким пучком, аспаракус, что ли.
          Вот принесла свою любимую "еврейскую бороду", я так это растение называю, а то "аспаракус" - это русскому человеку не произнести, - ворчал профессор.
          Наконец, все было установлено, и профессор пустил горячий душ, направив его на бутыль. Воздух с шипением начал выходить из поливочного шланга через клапан. Когда шипение прекратилось, профессор включил холодный душ. Секунд через десять вода из всасывающего клапана начала активно заполнять бутыль, поднявшись примерно на треть ее высоты.
          Вот, что происходит ночью, вода засасывается в бочку, - пояснил профессор, - а днем, когда припекает солнце, она выливается на растения.
          Профессор пустил горячий душ, и вечный двигатель, немного поразмыслив, излил на бедную "еврейскую бороду" такой поток воды, что Тамара немедленно убрала свой любимый цветок обратно.
          - Все, принцип подтвержден экспериментально, - заключил профессор и вытер руки полотенцем.
          Петрович, а давай организуем фирму по выпуску вечных двигателей для дачников. Закупим по дешевке бочки, выкрасим их в черный цвет, снабдим клапанами, которые я сделаю из обычных резиновых трубок, и шлангами. А затем дадим рекламу и будем продавать их дачникам. Ну, кому охота ездить каждый день на дачу и поливать огурцы? А так они приедут на выходные, как обычно, а всю неделю их огурцы будет поливать вечный двигатель! Интересно, сколько с этого можно будет иметь? Хватит на то, чтобы пить каждый день хорошее красное вино, или нет? - И с этими словами профессор повел меня в комнату, где Тамара уже накрыла нехитрый стол.
          А на столе стояли три рюмки и "четверть" чачи, а также две пластиковые бутылки с водой - для разведения чачи, которую только профессор мог пить неразбавленной. На тарелках лежала закуска - нарезанный сулугуни, зелень, лаваш. И здесь профессор не обошелся без дидактики.
          Кто знает, почему эта бутыль называется "четверть"? Что, четверть литра или чего четверть? А ведь настоящий русский человек - и Гулиа ткнул себя в грудь, должен знать, что это - четверть ведра, которое содержит 12,3 литра, или что-то около 3,1 литров.
          Профессор снял с себя пиджак и рубашку, под которой оказалась настоящая морская тельняшка, а Тамара принесла ему светло-кремовый парадный военный китель с погонами генерал-майора.
          Он всегда, когда выпивает с гостями, то надевает генеральский китель, - пояснила Тамара, - говорит, что так он чувствует себя "в своей тарелке". На что профессор, надевая китель на тельняшку, но, не застегивая его, удовлетворенно кивал головой.

    О русских



          Гулиа разлил чачу по рюмкам и предложил нам разбавить ее газировкой.
          Это очень экономично, - заметил он, - берет быстро, сильно, а расход водки небольшой. Скоро я буду также разбавлять, а пока по привычке пью неразбавленную. Больно букет нравится, ведь чача - это самогон, изготовленный из виноградной кожицы и косточек, остающихся после выжимки вина. Эта жижа или мезга сбраживается, и из нее гонится чача. Иногда мезгу разбавляют водой и добавляют туда сахар, но тогда букет не тот. Лучше всего, когда у хозяина винограда много и сок выжимают самотеком, то есть без пресса. Тогда и вино качественное и чача получается классная. - Вот эта - такая! - заключил профессор. Он встал, поднял рюмку и провозгласил:
          За жизнь, или как говорят евреи - "лыхайм"! У нас первый тост всегда такой! - Гулиа опрокинул рюмку и, немного погодя, запил водой. Мы выпили чачу разбавленной, но все равно напиток показался крепким и сильно пахучим. Я решил взять инициативу в разговоре и спросил:
          Нурбей Владимирович, а какой вы национальности? Вот вы постоянно повторяете, что вы русский, но по имени и фамилии этого не скажешь; словечки вы употребляете еврейские, да и похожи на лицо этой национальности. Вот нос, например ...
          А вы, Петрович, когда-нибудь видели носы древних русских? - перебил меня профессор, - Иоанна Грозного, например, или других родовитых русских. Вот их носы - и он указательным пальцем показал на свой нос. Это только у современных Иванов не помнящих родства, "нос картошкой, а хер - гармошкой"; у настоящих же родовитых русских, как говорит русская же поговорка - "нос с горбинкой, а хер - дубинкой!" - профессор расхохотался, довольный своей шуткой, грубоватой, но, видимо, неоднократно эксплуатируемой. - И не морщьте носы на мои слова, - ишь, какие культурные выискались! Запомните, любой настоящий русский знает, что "хер" - это название буквы "х" в русском алфавите. "Похерить", например, это - "перечеркнуть", а не то, что вы подумали! Посмотрите в любой словарь, хоть в энциклопедию!
          А теперь всерьез о том, кто русский, а кто - нет! - и Гулиа сел, явно намереваясь говорить долго. - Пушкин, Лермонтов, Фонвизин, Блок, Фет, или, правильнее - Фет, Владимир Даль, который подарил нам "Толковый словарь живого великорусского языка" и "Пословицы русского народа" - русские они, или нет? А все, начиная с Петра III, российские императоры - русские, или нет? Екатерина Великая, она же принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербcтская - тоже нерусская, по-вашему? Заболев, она просила врача выпустить всю ее немецкую кровь и заменить ее русской. К сожалению, тогда это нельзя было сделать! А я считаю всех этих великих людей, да и многих, многих других, которых не упомянул сейчас, настоящими русскими, которыми Русь гордится!
          Гулиа раскраснелся, поднял вверх указательный палец, глаза его горели, седая борода и такие же короткие седые волосы очень шли к золоту погон и пуговиц генеральского кителя, колориту настоящей адмиральской тельняшки. Этакий белый генерал в эмиграции. Чувствовалось, что чача уже давала себя знать.
          Русский тот, кто любит Россию! - провозгласил Гулиа, - какая бы кровь не текла в его жилах - немецкая, шотландская, норвежская, эфиопская или грузинская. Чем не русским был Петр Иванович Багратион, потомок грузинских царей, отдавший жизнь за Россию!
          - Или Сталин, - подсказал я профессору, даже не подозревая об особом его отношении к "отцу народов".
          Гулиа внезапно замолк, все телом повернувшись ко мне, и пытливо посмотрел в глаза, как бы подозревая подвох, а потом тихо и спокойно произнес:
          А ведь Сталин не только по любви к России, но и по крови русский - он сын смоленского дворянина. Сам Сталин, когда его называли грузином, постоянно поправлял: "Сталин - русский человек!" А то, что он сделал для России, лучше всего охарактеризовал Черчилль. Он писал, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой. Вот кто был истинный "властитель полумира", и полумир этот смело можно было назвать "Великой Россией", хотя входила туда почти вся восточная Европа и Китай, помимо Советского Союза, который Сталин так хотел видеть Россией...
          Внезапно спохватившись, Гулиа встал и разлил чачу. - Что-то мы заболтались (он выделил местоимение мы, хотя говорил, преимущественно, он один), пора выпить и вторую.
          Второй тост в этом доме всегда за любовь: до брака, в браке, после брака, вместо брака, и любовь к трем апельсинам! У нас с Тамарочкой, естественно, любовь в браке, хотя была и до этого. А большинство, почему-то любят выпить за любовь к трем апельсинам. К чему бы это, нет ли здесь какого-нибудь нетрадиционного уклона? - Гулиа подмигнул мне и многозначительно посмотрел на Тамару.
          Мы выпили, Гулиа сел и тихо проговорил странные слова: - Для меня эта "любовь к трем апельсинам", наверное, и есть любовь к Сталину, и тут же добавил, - расскажу все-таки, почему Сталин Иосиф Николаевич был русским по крови.
          Иосиф Виссарионович, - поправил, было, я, но Гулиа, грустно улыбнувшись, повторил:
          Иосиф Николаевич, сын смоленского дворянина, знаменитого путешественника Николая Михайловича Пржевальского. Самый великий русский человек всех времен и народов!
          Далее профессор продолжил свой рассказ.

    Иосиф Николаевич Сталин



          Я вам расскажу всю правду, полученную из надежных источников, как из архивов, так и от друзей из Грузии. Факты таковы, что от них не откреститься. Даже когда самого Сталина прямо спрашивали, не сын ли он Пржевальского, то "отец народов" только улыбался и отмалчивался. Если кто-то забыл, как выглядел Пржевальский, то можно посмотреть на портрет Сталина в зрелом возрасте - это Пржевальский. Только у Сталина кончики усов заострены, а у Пржевальского - нет. Сходство такое, что когда видят памятник Пржевальскому в Петербурге, то первым делом спрашивают: "Что забыли снести памятник Сталину?". Но одного портретного сходства мало.
          Прежде всего, из записи в церковно-приходской книге следует, что дата рождения Сталина не 21 декабря 1879 года, а 6 декабря 1878 года, то есть Сталин был на год с лишним старше, чем мы предполагали. Для чего же этот день рождения "сдвинули", по-видимому стараниями матери и формального отца ребенка? Оказалось, что для того, чтобы скрыть реального отца ребенка, которым был вовсе не Бесарион (Виссарион) Джугашвили.
          Дело в том, что зимой и весной 1878 года после экспедиции к озеру Лобнор и в Джунгарию (1876-1877гг.) великий путешественник роковым образом заезжает погостить в г. Гори Тифлисской губернии, к своему другу князю Миминошвили (что в переводе звучит, как "Соколов", ибо "мимино" - по-грузински - "сокол"). Там он быстро знакомится с его дальней родственницей, весьма красивой и хорошо образованной двадцатидвухлетней женщиной Екатериной, среди своих "Кеке", Геладзе, которая уже была замужем за деревенским сапожником Бесарионом Джугашвили. Сапожник Бесарион, простите за каламбур, пил как сапожник и бил свою красивую и образованную жену, издевался над ней. Все три ребенка, рожденные от Бесариона, умерли еще в младенчестве. Поэтому и Пржевальский, и Кеке, соскучившиеся по адекватному общению с представителями противоположного пола, влюбились друг в друга и все время проводили вместе. И плевать они хотели на нищего пьяницу-мужа, который не просыхал все это время.
          Через положенное природой время Кеке родила своего четвертого ребенка, который, в отличие от первых трех, рос здоровым, крепким, жизнерадостным и общительным. Вскоре Бесарион фактически покинул Кеке с шестимесячным Иосифом (Сосо) и уехал в Тифлис на заработки. Пржевальский же, прекрасно зная о своем потомстве, высылал Кеке через своего друга-князя значительные суммы денег ("алименты"). Этих денег было настолько много, что родственник Кеке -князь Миминошвили - "доверенное лицо" Пржевальского, материально помогал его сыну Иосифу до конца своей жизни. С помощью "алиментов" Пржевальского Иосифа определили в Горийскую духовную семинарию, очень солидное учебное заведение, где он, по настоянию Кеке (а может своего отца?) серьезно изучал русский язык.
          Наезжавший иногда в Гори Бесарион, избивал теперь не только неверную жену, но и неродного сына, издевательски приговаривая: "Ты что, митрополитом захотел стать?" Знал бы он, кем станет Иосиф, который будет носить отчество "Виссарионович", не то запел бы. Но не суждено было ему, не дожил. Пить нужно было меньше. А Кеке дожила до славы своего любимого сына, приезжала к нему в гости в Москву. Говорят, что Сталин шутливо грозил ей пальцем, приговаривая: "Ах ты, блудница!".
          Умерла Кеке Джугашвили, если память мне не изменяет, в 1936 году и похоронена в Тбилиси в Пантеоне на горе св. Давида. Я многократно бывал на ее могиле, прекрасно помню памятник на ней. Сам Сталин на похороны матери не смог приехать, но послал Лаврентия Берия устроить все как положено. К слову - Лаврентий Берия приходится дядей жене моего дяди, то есть он мой дальний родственник.
          - Эх, - вздохнул дальний родственник Берия, - если бы его не сдали его дружки Маленков и Хрущев в 1953 году, жили бы мы сейчас в богатейшей стране. Разграбили, бестолковые, пустили по ветру все, что создал Сталин. Рост ВВП достигал 13% в последний год жизни Сталина, что позволило Хрущеву назначить дату наступления коммунизма на 1980 год. Был бы во главе страны Берия - гениальный администратор и хозяйственник, так и было бы. То есть - испугался профессор, - коммунизма-то как такового не было бы, и не дай Бог, а материальная база его была бы! А там - плавный переход к капитализму, как в Китае! Да и вообще, мы все ему жизнью своей обязаны! Ведь известен план нападения США на СССР с атомными бомбардировками всех крупных городов. На Москву, например, семь атомных бомб полагалось, на Ленинград - четыре. Даже Тбилиси, город, где я жил в то время, не избежал бы атомного удара. А спас нас, да и весь мир от атомной войны, не кто иной, как Берия. Ведь он руководил Атомным проектом в СССР, его уменьем и хитростью мы выкрали у США секрет атомного оружия и срочно заимели свои ядерные бомбы. Только после этого план уничтожения СССР был оставлен - и это заслуга Берия! Нет, неблагодарные мы люди! - Гулиа вздохнул и налил третью рюмку.
          За успех безнадежного дела! - таков третий тост в нашем доме, - провозгласил хозяин дома, и продолжил: - у каждого свое "безнадежное" дело, которое он стремится сделать реальностью. "Мы рождены, чтоб сказку сделать явью" - напел Гулиа совдеповскую песенку. - У меня одно, у Петровича - другое, у Тамары - наверное, третье. Но у всех нас - одно общее - чтобы Россия снова, как при Сталине, стала великой, богатой и сильной. Чтобы не посылали нам гуманитарную помощь нами же побежденные народы! Аминь! - и Гулиа опрокинул рюмку, не запивая ее.
          Мы сделали то же самое, в основном соглашаясь с темой тоста, но запивая чачу водой.


    Генеалогическое древо



          Расчет Гулиа оказался верен - встреча кончилась тем, что профессор получил заказ на материал для моего журнала, посвященный его научной работе. Вернее, не всей работе, а части ее, которая касалась магнитов. Очень интересная тема, даже для неспециалистов. Например, знаете ли вы, что магниты бывают жидкие? Что теоретически существует магнит с одним полюсом, а в жизни его нет? Что возле северного географического полюса находится не северный же, а южный магнитный полюс? Что магнитные полюса исколесили всю поверхность Земли, часто меняясь местами? Что существуют материалы, которые магнит не притягивает, а отталкивает, и таких материалов большинство? Гулиа написал статью, где рассматривались все эти вопросы, в том числе и изобретение самого профессора - магнитный подшипник, на который можно подвешивать грузы до полутора тонн и вращать с огромной скоростью.
          Мы встретились в редакции журнала, где профессор передал мне статью. Почему-то зашла речь о здоровье, что мне надо бы походить в спортзал и малость подкачаться. Гулиа заметил, что мог бы помочь мне в этом, так как он сам ходит в "качалку" три раза в неделю, и является, между прочим, мастером спорта по штанге. Сказано - сделано, и мы стали два-три раза в неделю после работы ходить в тренажерный зал при ЗИЛе, рядом с домом профессора.
          Профессор тренировал меня, и надо сказать очень успешно - я в считанные месяцы стал вдвое сильнее. То есть стал поднимать штангу вдвое тяжелее, чем в первый раз. А после тренировки мы чаще всего заходили к профессору домой отдохнуть после нагрузки и сделать небольшую релаксацию, тоста на три, не более.
          Так я узнал о происхождении профессора, вернее об его предках. О генеалогическом древе, так сказать. Оказывается, Гулиа знал даже о своих прапрапрадеде с отцовской стороны и прапрадеде с материнской. Это - конец 18 века, мало кто помнит своих предков с таких далеких времен.
          Начнем с отцовской стороны. Итак, прапрапрадед, или прадед деда нашего профессора родился в конце 18 века в селении Уарча Сухумского военного отдела (так называлась нынешняя Абхазия) и звали его Дгур Гулиа. Чем он занимался, его прапраправнук не знал; а чем может заниматься джигит в Абхазии 18 века? Гарцевал, небось, на коне, размахивал шашкой, пил чачу и тому подобное. Там же родился и прапрадед нашего героя по имени Тыкуа (где ставить ударение, никому не ясно; не правда ли - простое русское имя "Тыкуа"?) В этом же селении и появились на свет прадед по имени Урыс и дед по имени Гач. Но, слава Богу, они приняли крещение по православному обычаю и стали Иосифом и Дмитрием, соответственно. Бабушку - жену Дмитрия Гулиа звали Еленой Андреевной и девичья фамилия ее - Бжалава, она - грузинка. Отец - Владимир Дмитриевич Гулиа (1914-1942) был всесторонне талантливым человеком энциклопедических знаний, инженер, он погиб в Отечественную войну. Его взяли в армию еще до начала войны, когда его сыну Нурбею было всего шесть месяцев.
          Самой колоритной фигурой из предков по отцу был, вне всякого сомнения, Дмитрий Гулиа, дед нашего героя, основатель письменности, литературы и театра, то есть всей культуры, абхазского народа. Он создал алфавит (это в 18-то лет отроду - вундеркинд!) абхазского языка. Более того, известен факт, что в Абхазии тех времен жених и невеста не могли, не имели права даже разговаривать друг с другом, только через посредников. Дмитрий Гулиа нарушил этот вековой обычай и написал стихотворные обращения жениха и невесты, которые они имели право говорить друг другу. Так вот, когда сваты представляли жениха и невесту друг другу, те вынимали листки со стихотворными посланиями Дмитрия Гулиа и складно говорили по ним.
          Но, став мужем и женой, они все равно, чаще всего, меняли имена, чтобы нечистые силы не внесли раздора. Так, например, дядя и тетя нашего профессора, крещенные православные Зоя и Павел стали после женитьбы (не формально, а друг для друга, для родственников, и, видимо, нечистой силы!) Ицкой и Джамфером, но и так они не имели права непосредственно обращаться друг к другу.
          - Пусть Ицка несет на стол чачу и мамалыгу! - провозглашал в пустоту, не глядя на жену, Джамфер.
          - Пусть Джамфер меньше приказывает, а то не получит ничего! - отвечала уже в другую пустоту Ицка. Сначала гостям это казалось довольно диким, но после рюмки-другой привыкали. То есть православие существовало в Абхазии достаточно формально. Но не для Дмитрия Гулиа, который, как и Сталин, и в одно с ним время, учился в Горийской семинарии.
          Дмитрий Иосифович был не по-кавказски педантом. Уже при советской власти, когда он стал Народным поэтом Абхазии, депутатом, орденоносцем, и вообще очень влиятельным человеком, его часто приглашали на всякие там собрания "актива" республики, чаще всего в качестве "свадебного генерала". Назначали, допустим, собрание на 1700. Дмитрий Гулиа приходил в половину пятого и ждал начала собрания. Видя, что народ подходит медленно, он постепенно свирепел, багровея, а точно в 1700 вставал и уходил, если собрание не начиналось. Так он приучал абхазцев к точности.
          Но в отношении своего здоровья он таким педантом не был. У него был сильнейший диабет, ему были запрещены многие продукты. Но он улавливал момент, когда строгая жена Елена отворачивалась, хватал со стола, то, чего ему не положено, и пускался убегать, на ходу сжевывая запрещенный продукт. Постепенно его стали кормить за отдельным столом.
          Когда наступила советская власть, его несколько раз пытались арестовать и даже расстрелять. Это потому, что он был похож на белогвардейского генерала Кауфмана, и потому, что нагрубил (сказал правду) местному партийному вождю Нестору Лакобе. Но Господь спасал его каждый раз. Умер Дмитрий в глубокой старости в 1960 году.
          Наш герой унаследовал от деда любовь к знаниям и ту же педантичность. На вокзал Нурбей Гулиа приходит более, чем за час до отхода поезда. Правда не уходит домой, если поезд вовремя не приходит.
          Теперь о материнской стороне генеалогического древа Гулиа. Мама нашего героя - русская, девичья фамилия ее - Егорова, Маргарита Александровна. В этой части древа нет такой яркой личности, как Дмитрий Гулиа, но каждый предок по-своему оригинален.
          Самый "древний" предок с материнской стороны, о котором хоть что-то известно, это Кузьма Егоров, прапрадед нашего героя, родился в начале 19 века. Это был полковник, граф, посланный служить в Тифлисскую губернию в район Аджарии. Полк был расквартирован в городе Батуме, где часты были набеги турок. Запомнили о нем только то, что он постоянно выпивал, очень скучал по родине, и, выпивая, сетовал: "Эх, Расея, Расея!". Так он называл Россию.
          О сыне его, тоже полковнике - Тарасе Кузьмиче Егорове известно больше. Он был достаточно богат, имел большое влияние в Батуме, но, кроме того, сильно выпивал, как и его отец, а еще и погуливал по батумским портовым борделям. Влюбился в девушку из борделя, грузинку по национальности - Марию и женился на ней. Родственники и друзья были в шоке - граф женился на девушке из борделя. Но своевольный Тарас объявил, что в доме у себя он примет только тех, кто выпьет вина из туфельки Марии и признает ее законной графиней. И постепенно потянулись друзья и родственники испить из туфельки Марии. Нурбей Гулиа помнил дожившую почти до ста лет свою прабабушку Марию Константиновну, гордую и степенную женщину, по которой никак нельзя было подумать, что она юность провела в борделе.
          А сам Тарас погиб еще молодым. Вышел в море на своей яхте вместе с одиннадцатью друзьями, выпили, как водится, перевернули яхту (а может, буря случилась) и утонули. Но Тарас и Мария успели родить сына Александра, которого хорошо помнил Гулиа.
          Александр переехал жить в Кутаис, где женился на бабушке нашего героя - Нине Георгиевне Гигаури, мещанке, дочери мебельного фабриканта. Гигаури - фамилия грузинских горцев - мохевов, которые славились необузданностью характера и свирепостью. Стараясь выбиться в "поставщики его императорского высочества" князя Ольденбурга, Георгий Гигаури подготовил огромную партию шикарной мебели для дворца Ольденбургов в Гаграх. Но придирчивый немец забраковал мебель, и наш фабрикант разорился. Как часто при этом случалось, сошел с ума и покончил собой в больнице.
          Бабушка Нина была признанной красавицей, но бурного и необузданного нрава. Александр тоже был собой хорош, с военной выправкой - молодой граф, пошедший по банковской карьере. Но был слабоволен, и как все его предки, склонен к выпивке и загулам.
          Молодые переехали жить в губернский город Тифлис, купили большую квартиру и родили дочь Маргариту в 1913 году - маму нашего героя. Но жизнь не устроилась, как это сразу можно было предположить, и супруги развелись. Бабушка осталась в Тбилиси, где вплоть до 1921 года (когда советская власть добралась до Грузии), продолжала вести светский образ жизни, а дед уехал жить в Ялту, где получил высокую должность в Крымском банке.
          Но советская власть все изменила. Александру так и не удалось эмигрировать из Крыма, его то расстреливали, то миловали, пока он не перебрался снова в Тифлис, где устроился в банке счетоводом (это низшая ступень бухгалтера).
          Бабушка же вспоминала начало советской власти так: "Утром загрохотали в дверь ногами, и вошли вооруженные люди. - Мы - большевики, - заявили они, - выносите все золото, драгоценности, а то приставим к стенке!". В семье были только женщины: прабабушка - вдова мебельного фабриканта Анна Александровна, бабушка и семилетняя Маргарита. Они грохнулись на колени и просили только не убивать их. Большевики забрали все, что было ценного, но заметили, что кольцо с бриллиантом осталось на руке красавицы Нины. - Не снимается, - оправдывалась бабушка. - А ну, Петро, сними вместе с пальцем, - скомандовал главный большевик, и, как вспоминала бабушка, кольцо мгновенно и бескровно снялось.
          Уходя, главный большевик сказал: "Вы еще нас добром поминать будете, вот придут коммунисты, все до последнего заберут!" И бабушка, озираясь по сторонам, подтвердила: - А ведь правду говорил, собака, все так и получилось!
          Но выжили. Бабушка открыла шляпную мастерскую и вышла замуж за бывшего белого офицера Зиновьева, "настоящего благородного дворянина", по ее словам. Он, как и отец Нурбея, погиб на войне в 1942 году.
          Дедушка же Александр был настолько красив и обаятелен, что влюбил в себя управляющую банком Тамару и женился на ней. Она его и от войны уберегла. Но характер свой он не утратил и, прожив в роскоши и загулах более 20 лет, оказался лишним. Тамара бросила его и вышла замуж за своего главбуха - тихого, скромного человека. Но Александр не сдавался; он, как граф, вызвал главбуха на дуэль и выстрелил в него из своего "пугача". Скромный главбух, имея больное сердце, умер от испуга на месте. Благородный граф лишился работы, квартиры и чудом не загремел в тюрьму.
          Вот тут-то бабушка, которую Александр боялся до смерти, проявила благородство и женила своего бывшего мужа на подруге - польке. Подруга обиходила стареющего графа, который так и не начал работать. Они жили в маленькой комнатке на нищенскую пенсию, а Александр без водки "просто умирал". И вот красивая полька "тетя Нелли", как ее называл маленький Нурбей, ходила на рынок со стаканом и выпрашивала у торговцев чачей "по капле". Потом приносила этот стакан мужу, который растягивал его чуть ли не на неделю. Днями он сидел у окна, поставив стакан на подоконник, и смотрел на улицу. В 1963 году он умер. А вскоре заболела и бабушка, пережив деда на 4 года. Более года тетя Нелли ухаживала за ней, живя у нее дома. А потом она ушла жить в свою комнатушку.
          Удивительная судьба была у тети Нелли! Дочь богатых родителей, живших в Варшаве на Маршалковской, она летом 1914 года одна поехала к подруге в Луганск. А тут началась война и девочка так и осталась в России. Жизнь бросала ее от Казахстана до Тифлиса, где она и осела. Хорошо разговаривать по-русски она так и не научилась.
          Остается сказать о маме Нурбея. Она после гибели мужа в 1942 году замуж так и не вышла. Почему-то уехала из Тбилиси жить в Сухуми, поближе к родственникам мужа. А там случилась война Абхазии с Грузией, квартиру ее сожгли, и ей чудом удалось вылететь в Москву к сыну. Маргарите было уже за восемьдесят, она плохо ходила, видела и слышала. Ухаживала за ней жена Нурбея Тамара, остальных она перестала узнавать. Даже сыну она говорила, что не узнает его, и у нее, дескать, никогда не было детей. Наконец, улыбалась и "узнавала": - Узнаю вас, вы муж Тамары! - говорила она сыну. В 2001 году Маргарита тихо умерла в возрасте 88 лет.
          Вот и все про предков нашего героя. Остается добавить, что национальность свою Гулиа считает по матери; "так правильнее", ведь так считают "умные" евреи. При этом то, что бабушка, или мать матери - грузинка, в расчет почему-то не шло. Он русский - и по духу и по крови - и баста!

    О спортивных спорах



          Наши тренировки с профессором успешно продолжались. Надо сказать, что как тренер - он настоящий профессионал: результаты мои стремительно росли. Когда кто-то пытался дать мне совет, Гулиа отводил меня в сторону и говорил: - Ты (он уже перешел со мной на "ты", чего я еще не мог сделать) всяких фрайеров не слушай, что они понимают в жизни! Когда они в спорте шли туда, я уже шел обратно!
          Это должно означать, что у Гулиа опыта больше, чем у всех этих "фрайеров". Но Гулиа лукавил, обратно он не шел. По моим сведениям, он медленно, но все же прибавлял результат. Выступал он в молодости в полулегком весе (60кг), где результат мастера спорта в жиме был 95 кг. Гулиа при этом поднимал 105 кг, а на тренировке даже поднял 115 кг, что было тогда в 1958 году мировым рекордом. Тренироваться Гулиа не прекращал никогда, но собственный вес его рос, и сейчас он равен 85 кг. Но и результат вырос - сейчас Гулиа жмет 140 кг, правда, лежа, как и положено в пауэрлифтинге. Профессор говорил мне, что с ужасом ждет того момента, когда результат начнет убавляться, но вот ему уже 64 года, а результат тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! - все растет.
          Тренировался Гулиа необычно - он постоянно выискивал в зале того, у кого можно выиграть спор. Иногда ему подыгрывал и тренер в зале. В зал приходили обычно разные люди, постоянный состав был не более 4-5 человек. Так вот, завидев какого-нибудь нового спортсмена, который начинал кичиться своей силой ("трепача", как называл таких Гулиа), профессор "подкатывал" к нему, восхищался его силой и техникой, жаловался на приближающуюся старость, потерю сил и т.д. Входил в доверие, одним словом. Присмотревшись к "трепачу", Гулиа уже мог наизусть сказать, сколько и в каком движении он может поднять. И тут затевался спор.
          Допустим, Гулиа громко говорит, что если он вспомнит молодость, да "поднахрюнится", то 120 выжмет. 120 - это не зря, Гулиа чувствует, что для "трепача" - это посильный, но предельный вес. Тренер с хохотом вскакивает и начинает подначивать: - А скорую помощь вызывать не придется? Гулиа "распаляется", говорит, что если на спор, то обязательно выжмет, а так - стимула нет. Тренер опять подначивает: - А поспорьте с ним, - и он указывает на "трепача", - он вам 20 кило фору даст! Гулиа впадает в ярость, начинает швырять блины, называть всех "фрайерами", и говорит, что никакой форы ему не нужно, мастера форы не берут, и тому подобное.
          В результате затевается спор без форы, просто - кто выжмет больше. Тренер требует спорить на 10 бутылок шампанского. Гулиа, якобы чувствуя свою слабость, сбавляет число бутылок до двух. Короче говоря, сам "трепач" согласен спорить на шесть бутылок, и Гулиа с трудом, но соглашается на это. Видели бы вы профессора при этом! Он преображался, становился похож на старого еврейского маклера, которого хотят обмануть, и он сознательно идет на этот обман. Заключается пари, при этом в сейфе тренера находятся деньги, которые можно взять взаймы, если своих недостает. Затем Гулиа требует, чтобы первым подходил к штанге "трепач". Он, дескать, и моложе, и сильнее и он заявил "шесть бутылок", вот пусть он первым и подходит ...
          Ну, поднимает, допустим, "трепач" в первом подходе 115 кг. А Гулиа "пропускает" этот вес, говорит, что силы не хочет тратить. Поднимает "трепач" во втором подходе 120 кг, а Гулиа снова пропускает подход. А 125 кг "трепач" поднять не может. Стало быть, его результат -120 кг. Гулиа ставит на штангу 122,5 кг (2,5 кг - это тот минимум, на который разрешается превышать вес) и с большим трудом выжимает ее. Бывает, что "трепач" в ярости подходит к 125 кг и с грехом пополам, но поднимает этот вес. Тогда Гулиа ставит 127,5 и с еще большим трудом выжимает штангу. Каким нужно быть артистом, чтобы не показать, своей силы, что можешь несколько раз выжать 140! "Трепач" ставит 130 кг, но не может оторвать штангу от груди. Все, спор выигран, Гулиа жалуется, что надорвал себе здоровье и теперь нужно ложится в больницу, а "гонец" забрав деньги и сумку, бежит за шампанским. Распивали после тренировки всей компанией, причастной к спору.
          Я как-то спросил у Гулиа, почему он сразу не поднимает максимум, чтобы подавить конкурента. - По-еврейски надо поступать, по-умному! - отвечал Гулиа. - Увидишь, Петрович я у него еще раза три выиграю. Он будет усиленно тренироваться, думая, что я надорвался, и сам недели через две предложит поспорить. Ну, я опять подниму с трудом на 2,5 кг больше и скажу, что получил грыжу, остеохондроз, импотенцию и т.д. Если он очень глуп, то через некоторое время опять захочет поспорить, но обычно после третьего раза все понимает и уходит из зала. А я жду нового "фрайера". Хороший у нас тренер - Виктор, помогает мне наказывать жлобов, которые старших не уважают. Вот и пояс фирменный подарил мне, чтобы я спину не надорвал!
          Почему же вы называете это "по-еврейски", а не "по-абхазски", например, или "по-русски", ведь вы же русский человек? - поинтересовался я. Гулиа как-то погрустнел, предложил мне сесть, сел сам и начал отвечать на мой вопрос.

    О евреях



          Я бы рад и счастлив был бы называть это - "по-русски". Но мы - русские, увы, таковы, что у нас душа нараспашку. Спохватившись, он быстро добавил: - Я это все понарошку делаю, прикидываюсь хитрым евреем, чтобы учить "фрайеров", сам я не такой, ты же знаешь!
          - Евреев всю жизнь преследовали, причем силы были явно неравны. Ну, там филистимляне или амореи какие-нибудь - это туфта. Евреи с ними успешно боролись и ничему бы не научились в жизни, не будь трудностей пострашнее. Помнишь, как братья предали Иосифа, сына Иакова? Какой современный еврей так сделает? Потому, что горя еще не хлебнули! А сам Иаков тоже хорош - с Богом бороться задумал! Ну, какой еврей теперь будет бороться с Богом? Президента пытаются укусить исподтишка - и то в штаны накладывают. А теперь посмотри на Иосифа после египетских его действий, после тюрьмы, после ощущения того, что он гораздо слабее оппонентов - он стал хитрым, изворотливым, захватил в Египте всю власть - вторым человеком после фараона заделался. И всю свою родню перетащил к себе. Пока египтяне поняли, как их надули, сколько веков прошло!
          Только добрались под водительством пророка Моше - Моисея, до Земли Обетованной, там - то ассирийцы, то персы, то вавилоняне - и все сильнее их. Я уж не говорю про Рим, с которым и спорить было бесполезно. Вот и стали евреи крепчать и умнеть. Как говорится в народе: нас, пардон, трахают - а мы крепчаем!. А там скитание по Испании, Германии, другим странам. Почитай Фейхтвангера, только начни с "Иудейской войны", а то перепутаешь все. Он-то всю душу родную - еврейскую, понял и изложил в своих книгах. Может быть и зря!
          И еще одно - они почему-то уверены, что они и есть - Богом избранная нация! Все это лажа и туфта - это мы, русские - нация, избранная Богом! Москва - третий Рим и четвертому не бывать! - Гулиа понял, что перестарался и смутился. - Завел ты меня, однако, зайдем лучше ко мне и выпьем, я тебе кое-что еще расскажу.
          И вот, после привычного "лыхайм", Гулиа рассказал о своих взаимоотношениях с евреями.
          - Моими самыми любимыми друзьями в жизни были евреи. Трое из них были настолько близки, что скажи кто-нибудь из них: "Умри, Нурбей, мне это нужно!" - я бы сделал это. Их интересы, их жизнь, их желания были для меня доминантами. Они чувствовали это, и мне кажется, любили меня тоже. Их поступки говорили об этом. Они выручали меня из беды, поступались своими интересами, жертвовали для меня всем - временем, научными достижениями, даже любимой женщиной. Но наступал момент, когда они понимали, что их высший, жизненный интерес требует расстаться со мной. И они медленно, осторожно, щадя меня, отходили в сторону и уходили навсегда. Нет, не умирали, скорее наоборот - уезжали в другие страны, и даже не уезжая - исчезали из моей жизни. Для меня это каждый раз было трагедией, я не понимал в чем дело, пока не прочитал Фейхтвангера и Ромен Ролана.
          Кроме тех троих, которых я буквально боготворил, у меня были близкие, хорошие товарищи - евреи, и те оставили меня, как представилась возможность получить без меня большую выгоду в жизни, выгоду по большому счету. Даже жена (вторая), как ни любила меня, но только представилась возможность, уехала по еврейской линии. Она скрывала от меня свою национальность, я тогда уже обжегся на евреях, и она знала это. И не могла предложить мне ехать с ней. А решилась признаться, что она меня дурила со своей национальностью, только уехав из России. Я чувствую, насколько тяжело было ей оставлять меня, но она пошла на это из-за "высшей" выгоды - жить в Нью-Йорке, естественно, совсем не то, что в Москве в 80-90 годах. Америка - это перспективно! А любовь - это "халоимес" - мечты, сны, по-еврейски.
          С тех пор я побаиваюсь приближать к себе евреев. Может быть зря, они умны, старательны и талантливы, но получить столько рубцов на сердце, поневоле на воду задуешь! От нашего брата - русского тоже можно получить по морде, но по-глупости, по-пьянке, по-расчету, наконец, но не по такому тонкому, дьявольскому расчету, не с такой милой миной, и не так смертельно больно.
          И еще - когда их мало - все в порядке. Раньше, при Брежневе, были какие-то квоты. Ну, нельзя, чтобы в ВУЗе и ректор и все зав. кафедрами были евреи. Такое положение было в Тольяттинском политехническом институте, где я работал в 1968-71 годах. Все они порознь были прекрасные люди, умные и добрые. Но вместе - глухая оборона, куда нет входа "агою", т.е. нееврею. В конце сталинского периода такое положение было в медицине, престижных ВУЗах и академической науке. Но были и парткомы, которые "следили за порядком". Такое же положение, но без парткомов, сейчас в финансовых кругах - что ни олигарх - то еврей, это хорошо подметил и постоянно писал об этом писатель Тополь, кстати, тоже еврей.
          Мне все это напоминает положение, если бы в спорте устранили весовые категории. Тогда евреи - это были бы тяжеловесы, а другие, русские, в частности, - легковесы. Ну, что ты поднимешь против тяжеловеса, даже будучи гораздо техничнее и умнее его!
          Что же делать? - озабочено спросил я профессора, - вы умный, может, подскажете, что делать? Устраивать погромы, устанавливать квоты, призвать на помощь фашистов?
          Нет у меня ответа, - подумав, вымолвил Гулиа, по крайней мере, своего ответа. Лучшее, что приходит в голову, это то, что в свое время задумал великий гений (после Сталина, конечно!) - Александр Македонский. А задумал он породнить все нации мира, чтобы не было национальных противоречий и войн. Но ничего из этого тогда не вышло.
          Сейчас же нам, русским, надо бы, используя все свое обаяние, пережениться с еврейками. Чтобы по фамилии был не Абрамович, а Иванов, а по деловым качествам - Абрамович! Сколько таких сейчас в элите - не счесть. Мог бы назвать самых видных, но не буду. - Да, да - и детей юристов в том числе! - подтвердил Гулиа, заметив мой порыв. И фамилии русские, и в православные церкви ходят, и лицом симпатичные - темноволосые, курчавые такие, и спортом занимаются. Но самое главное - считают себя русскими, хотя матери, а у кого-то и отцы евреи, да еще те ...
          Вот выход из положения, вот решение еврейского вопроса, по крайней мере, в России. Итак - породнимся с евреями, но потомство дадим русское. С еврейским умом и хитростью, но с нашими благородством, духовностью, да и фамилиями!
          Нет, за это надо выпить - это же гениальное решение! - и Гулиа наполнил бокалы.

    Глава 1 . Детство, отрочество, юность



          Я долго думал о том, в какой форме мне дальше описывать жизнь моего героя. То ли делать это в третьем лице - способ, к которому обычно и прибегают, то ли дать герою самому рассказать о себе, а потом просто собрать и соединить воедино его рассказы. Я попробовал писать и так, и этак. И окончательно склонился к тому, чтобы дать рассказчику своими словами и словечками, байками, со свойственным ему колоритом, самому рассказать о себе. Во-первых, пусть потом мой герой попробует заявить, что о нем что-то не так сказано. Сам все своими словами сказал о себе - я только собрал материал! Во-вторых, в третьем лице поневоле будешь щадить своего героя (уважаемого человека!) и не напишешь всей голой и горькой правды, которую можно узнать только от самого героя. Так пусть он сам и отвечает за свои слова!
          Ну, а там, где без этого нельзя будет обойтись, я буду вмешиваться в рассказ героя и вносить соответствующие комментарии.
          Итак, предоставим слово нашему герою...

          " Рождение человека" и до того

          Оказывается, я помню себя и мир вокруг меня еще до моего рождения. Лев Толстой был уникален тем, что помнил свое рождение, и этим мало кто другой мог похвастать. Я рождения своего не помню, но мне потом об этом много раз рассказывали. Но оказалось, что я помнил событие происшедшее в городе Тбилиси, где мы жили летом в июле или августе 1939 года, хотя я родился на несколько месяцев позже - 6 октября 1939 года. А дело было так.
          Как-то лет в пять, только проснувшись утром, я вдруг спросил у мамы:
          - А где находится кино "Аполло"?
          Мама удивленно посмотрела на меня и ответила, что так раньше назывался кинотеатр "Октябрь", что на Плехановском проспекте, это ближайший к нашему дому кинотеатр. Но так он назывался еще до войны. Я продолжал:
          А помнишь, мама, кино, где человек застрял в машине, и его кормили через вареную курицу, как через воронку? Наливали, кажется, суп или вино. Было очень смешно ... Это мы с тобой видели в кино "Аполло".
          Мама ответила, что это мои фантазии, потому что, во-первых, я никогда в кинотеатре "Аполло" или "Октябре" по-новому, не был (меня водили иногда только в детский кинотеатр, тоже поблизости), а во-вторых, это я рассказываю о фильме Чарли Чаплина, который могли показывать только до войны.
          Я, не обращая внимания на слова мамы, продолжал:
          - Вдруг кино прекратилось, раздался свист, крики, и зажегся свет. Все стали смеяться, потому, что мужчины сидели голые, без рубашек и маек. Было очень жарко и они разделись ... Ты сидела в белой шелковой кофте. С одной стороны от тебя сидел папа, а с другой - дядя Хорен, оба были без маек и хохотали ...
          Мама с ужасом посмотрела на меня и спросила:
          - А где же сидел ты? Если ты видел это все, то где же был ты сам?
          Не знаю, - подумав немного, ответил я, - я видел вас спереди. Вы сидели на балконе в первом ряду. Может, я стоял у барьера и смотрел на вас?
          Мама замотала головой и испуганно заговорила:
          - Да, действительно, такой случай был, я помню его. Но это было до твоего рождения, летом 1939 года. Отец ушел в армию в начале 1940 года, и ты его не мог видеть в кинотеатре. Я бы не понесла младенца в кинотеатр, да и была уже зима - никто не стал бы раздеваться от жары. А я точно помню, что была беременной, и твой отец повел меня в кино на Чарли Чаплина. А был ли там дядя Хорен, я не помню. Но сидели мы точно на балконе в первом ряду. Но как ты мог знать о балконе в кинотеатре "Октябрь" и о барьере на нем, если ты там не был? - И, желая проверить меня, мама спросила:
          - А как выглядел дядя Хорен, ведь ты его никогда не видел? Отца ты хоть по фотографиям можешь помнить, а дядю Хорена - нет.
          Дядя Хорен был очень худым, у него были короткие седые волосы, а на груди что-то нарисовано чернилами.
          Мама от испуга аж привстала.
          - Да, Хорен был именно таким, а на груди у него была наколка в виде большого орла ... Нурик, ты меня пугаешь, этого быть не может. Наверное, кто-то рассказал тебе об этом случае, - пыталась спасти положение мама.
          Ты мне рассказывала об этом?
          Нет, зачем бы я тебе стала рассказывать это? Да я и не помню, был ли Хорен там. С другой стороны, ни отец, ни Хорен тебе не смогли бы этого рассказать, так как они ушли на войну. А про наколку Хорена - особенно! - и мама чуть ни плача, добавила: - Нурик, перестань об этом говорить, мне страшно! Я замолчал и больше не возвращался к этой теме. И мама тоже.
          Рождения своего я не помню, а про него ведь рассказывали пикантные подробности.
          Дело в том, что большевики или коммунисты, точно не знаю, кто из них, "уплотнили" нас и поселили в одной из комнат нашей квартиры семью Грицко Харченко, веселого хохла, кажется военного, и его жену - тетю Тату - акушерку. Вот эта-то тетя Тата и принимала роды у мамы в родильном отделении железнодорожной больницы.
          Надо сказать, что уплотнили нас по-большевистски: в трехкомнатной квартире перед войной жили - бабушка с матерью и мужем, мама с мужем и я, тетя Тата с мужем - восемь человек. И когда на войне погибли все мужчины, и умерла моя прабабушка, посчитали, что мы живем слишком просторно. Одинокой тете Тате дали комнату поменьше, а нам подселили еврейскую семью - милиционера Рубена и его жену Риву с сыном Бориком.
          Тетя Тата нас не забывала и часто приходила в гости. Я хорошо помню полную хохотушку, не стесняющуюся в выражениях. Мне было лет десять, когда она рассказала историю моего рождения.
          - Мама твоя не хотела ребенка - война на носу, все об этом знали. Ну и решила она от тебя избавиться - прыгала с лестницы, мыла окна, делала гимнастику. Чтобы был выкидыш, одним словом ...
          Тата, как тебе ни стыдно, зачем ребенку это? - краснея, пыталась урезонить тетю Тату мама.
          Но акушерка продолжала говорить, ей очень хотелось рассказать про пикантный конец истории:
          - Ну и родился ты задушенный - пуповина вокруг шеи обмоталась, сам синий и не дышишь, то есть - не кричишь. А хозяйство это у тебя, - и она ткнула меня пониже живота, - окрепло и стоит, как у взрослого мужика. Это от удушья бывает, но чтобы так сильно - прямо как у мужика, я еще не видела. Ну, похлопала я тебя по попе, дала дыхание, и ты как заорешь! Это примета такая акушерская - у кого при рождении эрекция, тот таким кобелем вырастет ...
          Тут уж мама вскочила с места и закричала:
          - Тата, прекрати сейчас же, что ты говоришь при ребенке, он этих глупостей пока не понимает!
          - Понимает, понимает, - успокоила тетя Тата маму, - десять лет ему, небось, вовсю ручками балуется. - Ручками балуешься? - весело спросила она меня.
          Какими ручками? - краснея, переспросил я ее, - фу, глупости какие говорите! - пробормотал
          я и выбежал из комнаты под оглушительный хохот тети Таты.
          Конечно, тетя Тата была грубоватой женщиной, но про приметы акушерские знала все основательно ...

    Постояльцы




          Я уже говорил, что сохранил информацию о том, что было до моего рождения, но о самом рождении и о первых двух-трех годах жизни знаю только понаслышке. О рождении, я уже рассказывал, а через год и девять месяцев началась война. К сожалению, а может быть и к счастью, этого этапа своей жизни я не помню, так как почти все это время болел чем-то желудочно-кишечным, так, что голова почти не держалась на шее - повисала от слабости. Отца уже забрали в армию в самом начале 1940 года, и главой дома остался муж бабушки - Федор Кириллович Зиновьев. Туго ему приходилось - во-первых, он был единственным кормильцем семьи, во-вторых, припоминали ему его белогвардейское прошлое, а в-третьих - чуть не приписывали ему участие в троцкистско-зиновьевском блоке. Из-за фамилии. Люди при этом забывали, что "Зиновьев" - это исконно русская фамилия, а "враг народа" Зиновьев ("бой-френд" Ленина и его "сожитель" по шалашу в Разливе) был Радомысльским, а до этого - Апфельбаумом. Видимо для того, чтобы, если его спросят: "А кем вы были до "Зиновьева"?", ответить - "Радомысльским", а потом уже огорошить любопытного исконной и колоритной фамилией - "Апфельбаум". Неужели можно было спутать белого офицера, дворянина Зиновьева с Апфельбаумом? Но путали по безграмотности.
          Так вот, лечили меня от перманентного поноса два врача - поляк Парчевский и армянин Григорянц. Парчевский требовал, чтобы кормили исключительно рисовым отваром, Григорянц советовал мясной бульон. В результате давали и то, и это, а голова моя повисала на немощной шее все больше и больше. Зиновьев не стерпел экспериментов над малышом и, схватив свою белогвардейскую шашку (она до сих пор висит у меня на стене), изгнал и того и другого эскулапа. Стали кормить как всех детей. А потом началась война, кормильца Зиновьева мобилизовали, и есть стало нечего. Вот и понос прошел сам собой.
          Но начался голод, и бедная голова моя снова стала повисать, на сей раз с голодухи. Хотя последнюю еду оставляли мне. Однако размоченный в воде черный хлеб и вареные кукурузные зерна я не усваивал и медленно угасал.
          Помню случай, происшедший на Новый, то ли 1943, то ли 1944 год. Похоронки на отца и Федора Кирилловича Зиновьева уже пришли, и бабушка, собрав уже ненужную одежду наших мужчин, пошла на тбилисский Дезертирский базар. "Колхозный рынок Первомайского района" - никто так не хотел его называть, потому, что это был форменный базар, где дезертиры первой мировой войны продавали свое обмундирование и разные наворованые вещи. Кто знает Тбилиси с 20-х по 70-е годы прошлого века, тот помнит, что такое Дезертирский базар. Бабушка иногда брала туда меня с собой, и я не знал места более отвратительного. Голодные люди просили продавцов дать им хоть кусок на пропитание, но те гнали их, и не было этим голодным защиты. Торговля - это страшная вещь! Хороша она тогда, когда есть закон и благополучие в стране. Но нет ничего отвратительнее и страшнее торгаша, когда он становится хозяином положения.
          Я хорошо помню молодого жирного торгаша на базаре, который, вонзив нож в "кирпич" сала высокомерно провозглашал: "Двести рублей!". Это было так дорого, что никто не мог купить это вожделенное сало. У меня самого слюнки текли, но сало было недоступно. Удивляюсь терпению народа, не уничтожившего этих паразитов и не отнявшего силой жизненно необходимые "дары природы".
          Так вот, бабушка продала носильные вещи наших мужчин, а купить на базаре перед Новым годом было почти нечего. Только чачи было навалом - закусывать-то было нечем, и чача оставалась. Бабушка купила два литра чачи, а на все оставшиеся деньги приобрела у спекулянтов большую жестяную банку американской тушенки. Гулять, так гулять - Новый год все-таки!
          И вот вечером к нам пришили гости - мамины товарищи по студенческой группе - русская Женя, армянин Рубен и осетинка Люба. Бабушка поставила на стол чачу, а Рубен, как мужчина, принялся открывать ножом тушенку.
          Нина Георгиевна, знаете, это, вроде, не тушенка, - упавшим голосом произнес Рубен, и все почувствовали запах того, что никак не могло быть тушенкой. Это было то, чем был сам человек, который во время войны и голода распаял банку, выложил тушенку, и нет - чтобы положить туда песок или землю. Он, пачкая руки, наложил туда дерьма и снова запаял банку. Такой урод нашелся, и мы получили "подарочек" к Новому Году ...
          А я, ползая по полу и шаря под мебелью (мне было тогда три или четыре года), неожиданно нашел под шкафом крупный "кирпич" довоенного черного хлеба! Как он попал под шкаф, почему его не тронули крысы - это остается непознанным, но целый, без единого изъяна, твердый как алмаз "кирпич" был извлечен из-под шкафа и трижды благославлен. Его размочили в кипятке, нарезали ломтями, подали на фарфоровом блюде и разлили по стаканам чачу. Все были счастливы!
          И когда перед самым наступлением Нового года Сталин сделал по радио свое короткое обращение к народу, стаканы сошлись в тосте: "За Сталина, за Победу!" Потом были тосты за Жукова, за Рокоссовского и других военачальников. Рубен провозгласил тост даже за своего земляка - генерала Баграмяна. Всех вспомнили, только того, кто нашел этот "кирпич" хлеба, вернувший оптимизм и накормивший страждущих, почему-то забыли. Ну, и ладно, я им это простил!
          Утром хозяева и гости долго выползали из-под стола и приводили себя в порядок перед работой. Первое-то января был тогда обычным рабочим днем!
          Итак, голод был тогда в Тбилиси нешуточный. Не блокадный Ленинград, конечно, но люди мерли тоже. И вот, появляется на горизонте (а вернее, в нашей квартире) армянин и спасает меня от голодной смерти.
          У нас в квартире было три комнаты - две занимали мы, а третью - Рива. Ей тогда было лет двадцать. Ее муж - милиционер Рубен, сперва бил ее нещадно, а затем ушел, забрав с собой сына Борика. Рива ничего не умела делать, ну ровным счетом ничего, даже обеда себе не могла приготовить. Не знала Рива ни по-грузински, ни на идиш, даже по-русски говорила с трудом. Но, забегая вперед, скажу, что жизнь научила ее и русскому, и грузинскому, и идиш - правда говорила она на дикой смеси этих трех языков. Научилась она и обеды готовить и субботы соблюдать и даже мужа нашла себе прекрасного, который и увез ее в большой дом на Ломоносовском проспекте в Москве. Но это - через двадцать лет. А пока сдали мы одну нашу комнату армянину Араму, который приехал из села Воронцовки и устроился зав. гаражом в Тбилиси. Его машины возили продукты из Воронцовки в Тбилиси: две - направо, одна - налево. Богат Арам был неимоверно!
          Бабушка моя (бывшая графиня!) готовила ему обеды, а денег он давал чемоданами. Я даже помню платяной шкаф, вся нижняя часть которого была навалом засыпана деньгами. Бабушка покупала по его заказу икру, груши "Дюшес", фигурный шоколад (напоминавший знакомый мне сургуч по внешнему виду: шоколада я до этого просто не видел). Но Арам был болен туберкулезом уже в открытой форме, и аппетита у него не было.
          - Отдайте груши ребенку! - говорил он, не в силах съесть этот редчайший в голодное время деликатес. - Нурик, сургуч хочешь? - звал он меня отведать фигурный шоколад, стоивший килограммы денежных знаков. Икру я даже перестал любить с тех пор, перекормленный ею Арамом. Я выжил и стал крепышом.
          Арам же, страшно разбогатев, купил дом в Тбилиси, женился на юной красавице и вскоре умер. От туберкулеза тогда не лечили.
          Кому только мы не сдавали нашу вторую комнату. В основном - артистам, которые почему-то активно разъездились в конце войны и сразу после нее. Жили у нас молодые муж и жена - воздушные акробаты из цирка. Голодали, но тренировались. У них не было даже одежды на зиму. Бабушка подарила им пальто и всю теплую одежду Зиновьева, которую не успела продать.
          Жили скрипачка и суфлер. Скрипачка (правда, играла она на виолончели) была, видно, психически больной. Она была молода, красива и нежно любима суфлером - правда, тоже женщиной лет сорока. Скрипачка постоянно плакала и пыталась покончить жизнь самоубийством; суфлеру (или суфлерше?) удавалось все время спасать ее. Но скрипачка все-таки сумела перехитрить свою опекуншу и броситься с моста в Куру. От таких прыжков в бурную реку еще никто не выживал, и суфлерша, поплакав, съехала от нас.
          Жили муж с женой, имевшие княжескую фамилию Мдивани. Это были администраторы какого-то "погорелого" театра. Жена Люба нежно ухаживала за больным мужем Георгием - у него оказался рак мозга. В больницу его не брали, так как места были заняты ранеными, и он больше месяца умирал, не переставая кричать от боли. Когда Георгий умер, то и Люба съехала от нас.
          Приезжали из Баку два азербайджанца-ударника - Шамиль и Джафар, которые играли на барабанах в оркестре. Так они, прожив у нас месяц, не только не заплатили, но одним прекрасным утром сбежали, прихватив кое-что по мелочи и сложив это в наше же новое оцинкованное ведро. Бабушка долго гналась за ними со сломанным кухонным ножом, вспоминая все, какие знала, азербайджанские ругательства: "Чатлах! Готверан!" ("суки, педерасты!"). Но азербайджанцы бежали резво, и догнать, а тем более зарезать их, бабушка так и не смогла.
          Рива тоже сдавала свою комнату, правда и жила вместе с постояльцами. Мне запомнилась перезрелая пышнотелая певица Ольга Гильберт, немка из селения Люксембург, близ Тбилиси, где почему-то всегда жили немцы. Ольга пила, постоянно срывая свои концерты, и приводила любовника, которого отпускали на это время из Тбилисской тюрьмы. Фамилия его было Кузнецов, и я его называл кузнечиком, благо он был очень похож на это насекомое.
          Певица Ольга, буквально, затрахала всю квартиру. Во-первых, своим пением, особенно в пьяном виде и дуэтом с Кузнечиком. Во-вторых, своим полным пренебрежением к нам. Обращение к нам было одно: "Шайзе!" Она утверждала, что это по-немецки "уважаемые". А Риву называла не иначе, как "Юдише швайне". Наше терпение было и так на пределе, а тут мы еще узнали реальный смысл ее обращений, что означало "дерьмо" и "еврейская свинья". Рива палкой прогнала пьяную Ольгу из комнаты и спустила ее вниз по лестнице, причем жили мы на последнем третьем этаже дома с многочисленными верандами, столь характерными для Тбилиси. "Шайзе!" - кричала ей снизу разъяренная Ольга. "Юдише швайне!" - отвечала ей сверху не менее разъяренная Рива. Соседи высыпали на веранды и аплодировали победе над немецким угнетателем.
          Но особенно запомнились мне постояльцы-лилипуты. Кочующий театр лилипутов давал представление в клубе им. Берия - веселую азербайджанскую оперетту "Аршин-мал-алан", правда, на русском языке. Даже меня водили на это представление, и оперетта мне понравилась. Особенно понравился припев, который постоянно пел один из лилипутов - главный герой оперетты: "Ай, спасибо Сулейману, он помог жениться мне!" Мне было лет пять, но я с дотошностью, свойственной мне с детства, постоянно расспрашивал маму, кто этот Сулейман, и каким образом он помог жениться лилипуту, который жил рядом с нами без жены? Мама отсылала меня в соседнюю комнату узнать об этом самому.
          Я часто бывал в гостях у лилипутов. Я почему-то считал их детьми и заигрывал с ними. Они нередко огрызались и гнали меня из комнаты. Однажды я застал процесс изготовления ими сосисок. Приготовленный тут же фарш один из лилипутов, стоя на табуретке за столом, кулачком набивал в кишку. Меня поразило это, и я попытался сунуть свой, громадный по сравнению с лилипутским, кулак, в эту кишку. За что был с гневом изгнан лилипутами из нашей же комнаты. Потом уже я прочитал про путешествия Гулливера, и нашел, что мои взаимоотношения с лилипутами несколько напоминали описанные Свифтом.
          Женат был лишь один лилипут из всей труппы - ее директор по фамилии Качуринер. Имени я не запомнил. Жена его была обычная, высокая и дородная русская женщина. Думаю, что никакого секса между ними не было, просто так было удобно - так их поселяли в одном номере гостиницы, да и мы бы не пустили, если бы директор не показал паспорт, где была записана его жена. Но казалось, что жена не воспринимала его как мужа, а скорее - как ребенка.
          Однажды, когда я, по обыкновению, был в гостях у лилипутов (дело было летом в тбилисскую жару), жена строго приказала мужу-Качуринеру: "Пойдем купаться!" Муж тонким голоском пытался что-то возражать, но жена, подхватив директора на руки, нашлепала его по попе и понесла в ванную, снимая с него штаны по дороге. Шум душа и визг любимого директора вызвали переполох в стане артистов. Но тут жена вернулась, неся на руках довольного, чистого, завернутого в полотенце директора, шикнула на малорослых артистов и принялась одевать мужа.
          Кажется, это были последние постояльцы у нас. Наступал 1947 год. "Жить стало лучше, жить стало веселее", - как говорил вождь. Я слышал эту фразу и был согласен, что жить становилось все лучше и лучше. Но с лилипутами было намного веселее!

    Пора унижений


          Войну я помню очень смутно. Я запомнил ее как голод, постоянно плачущих маму и бабушку (обе получили похоронки на мужей), черный бумажный радиорепродуктор, не выключающийся ни днем, ни ночью. Иногда были воздушные тревоги - репродуктор начинал завывать, и все бежали в убежище - свой же подвал под домом, который на честном слове-то и держался. Я хватал плюшевых мишку и свинку и бежал, куда и все. Я слышал треск выстрелов, говорили, что это стреляли зенитки. Иногда, очень редко слышались далекие взрывы - это рвались то ли немецкие бомбы, то ли падающие назад наши же зенитные снаряды.
          Запомнились и стоящие на улицах зенитные установки с четырьмя рупорами - звукоуловителями и прожекторами. Говорили, что если поймают самолет в луч прожектора - хана ему, обязательно подстрелят.
          Мне говорили, что я был странным ребенком. Во-первых, постоянно мяукал по-кошачьи и лаял по-собачьи. Дружил с дворовыми кошками и собаками и разговаривал с ними. Метил, между прочим, свою территорию так же, как это делали собаки, и животные мои метки уважали. Понюхают и отходят к себе. Да и я их территорию не нарушал.
          Мама и бабушка решили этому положить конец и запретили мне спускаться во двор. Двор - это огромная территория, почти как стадион, заросшая бурьяном, усыпанная всяким мусором. Посреди двора, в луже дерьма стоял деревянный туалет с выгребной ямой для тех, у кого не было туалета в квартире. Наш трехэтажный дом с верандами и железной лестницей черного хода, стоял по одну сторону двора; по другую сторону - "на том дворе" - находились самостройные бараки и даже каморки из досок и жести. Там жили "страшные люди" - в основном, беженцы, бродяги, одним словом - маргиналы, но попадались и вполне интеллигентные люди. Боковые части двора с одной стороны занимала глухая стена метров на пять высотой, а с другой стороны - кирпичное пятиэтажное здание знаменитого Тбилисского лимонадного завода с постоянно и сильно коптящими трубами.
          Что ж, я очень переживал мою изоляцию от животных, и вечерами, с шатающегося железного балкона, который держался только на перилах, тоскливо мяукал и лаял своим друзьям во двор, а те отвечали мне.
          Были попытки отдать меня в элитный детский сад, где изучали немецкий язык. Но я тут же стал метить территорию, и нас попросили убраться, да побыстрее. Дома мне было строжайше запрещено мочиться под деревьями, на стены и т.д., так как это "очень стыдно и неприлично". Справлять свои нужды можно было только там, где тебя никто не видит, т.е. в туалете, закрыв дверь. Лаять, мяукать и выражаться, нецензурными словами (что я уже начал делать) - нельзя ни под каким видом нигде. Внушения эти сопровождались поркой, и я торжественно обещал не делать всего вышеперечисленного.
          Это мое обещание сыграло самую печальную и жуткую роль в моей жизни, так как я, из-за собственной моей педантичности, действительно придерживался всего обещанного, а оказалось, что это чревато очень печальными последствиями.
          Была еще одна причина взять с меня подобное трудновыполнимое обещание. Дело в том, что после неудачи с элитным детским садом, меня тут же отдали на летнее время на так называемую детскую площадку. Это была отгороженная территория бывшего детского парка "Арто", близ нашего дома. Контора, столовая и кавказский туалет с дырками и двумя кирпичами по обе стороны оных в помещении без перегородок и с многочисленными дырочками в наружных деревянных стенах женского отделения. Дырочки были и в стене, отделявшей мужское отделение туалета от женского. И эти дырочки почти постоянно были заняты глазами наблюдателей. Поначалу и я, чтобы не отстать от других, проковырял свою дырочку и делал вид, что внимательно смотрю туда. Было неинтересно, да и запашок стоял неподходящий для летнего отдыха, но я не хотел отставать от других.
          За этим занятием ко мне как-то подошел старший мальчик лет двенадцати (мне было около пяти лет), непонятным образом шастающий по площадке для дошкольников. Приветливо улыбаясь, он предложил мне, на смеси русского и кавказских языков, стать с ним "юзгарами". Потом я узнал, что это, кажется, по-азербайджански означает "дружками". Я немедленно согласился, ведь предлагал старший мальчик, а он ведь плохого не предложит.
          - Тогда (видимо, для подтверждения "юзгарства") надо пиписька сунуть в попка, - на своем наречии сказал кандидат в "юзгары".
          Я, опять же, вследствие своей педантичности, начал пытаться повернуть назад то, что он оскорбительно назвал "пиписькой" и достать до того места, куда надо было ее сунуть. Не получалось - длины не хватало. Я в ужасе хотел сообщить "юзгару" об этой неудаче, но увидел, что он хохочет, обнажив не по-детски гнилые зубы.
          - Нет, не ты сам, а я помогу! - пытался втолковать мне "юзгар" азы нетрадиционного секса, но я опять не понял его.
          - Но тогда ты оторвешь мне ее ...
          Вокруг уже стали собираться любознательные дети, готовые дать полезные советы.
          - Завтра встретимся, я тебя всему научу! - хохоча, проговорил "юзгар", - не бойся, больно не будет.
          Но я был сильно обеспокоен случившимся. Неужели у меня "это" такое короткое, намного короче, чем у других детей? Весь остаток дня я пристально рассматривал "причинные" места у детей, нередко вызывая их негодование, но особой разницы в габаритах не заметил.
          Тогда я (очередная ошибка!) поделился своим беспокойством уже дома с мамой. Но мама, вместо спокойного разъяснения вопроса, подняла крик и все рассказала бабушке.
          У них на площадке завелся педераст, я не знаю, успел он или нет ... - кричала мама бабушке, а та привычным движением пододвинула к себе знакомый кухонный нож.
          Не педераст, а юзгар! - плакал я, не понимая ровным счетом ничего.
          Назавтра на площадку отвела меня не мама, а бабушка. Я вынужден был указать ей на "юзгара", а затем бабушка зашла в контору к директору площадки и долго с ним говорила.
          - Ничего не бойся, тебя защитят, если понадобится, - уходя, успокоила меня бабушка. Я остался на площадке, совершенно не понимая сути происходящего. Но скоро понял.
          Дело в том, что на детской площадке помимо упомянутых выше сооружений, находился аттракцион для детей, представляющий собой огромный деревянный барабан на оси, помещенный между двух лестниц с перилами. Дети забирались по лестнице наверх, держась за перила, толкали ногами барабан, который с грохотом крутился на своей оси. Я часто крутил этот барабан и не подозревал, что и барабан может покрутить меня. Закон жизни!
          Уже под конец дня, незадолго перед тем, как родители начинали приходить за детьми, мне снова встретился "юзгар". Я, было, испугался, что "предал" его, но тот приветливо улыбался гнилыми зубами, как будто ничего и не произошло.
          - Золот хочишь? - спросил он меня, - там много, я сам видел, - и "юзгар" указал на барабан, который уже никто не крутил.
          - Там много, я себе взял, думаю, юзгар тоже пусть себе возьмет! - добродушно проговорил "юзгар" и показал, как забраться сквозь деревянные спицы внутрь барабана.
          Решив, что золото мне не помешает, я почти в полной темноте пролез сквозь спицы барабана внутрь него. Запах чем-то напомнил наш любимый туалет с дырками и дырочками. Но, несмотря на это, я жадно принялся шарить по полу барабана, в надежде найти золото. И таки нашел - "юзгар" был прав, там его было много! Тут барабан завертелся - видимо "юзгар" успел взобраться наверх и начал ногами крутить его. Барабан вертелся долго, криков моих из-за его грохота никто не слышал. "Юзгар", видимо, наблюдал, когда придут за мной, и тогда уже, соскочив с лестницы, был таков.
          Я, обливаясь слезами, в глубокой печали вылез из барабана, и, оставляя за собой пахучий след, направился к маме, которая уже пришла за мной. Вот если бы меня такого увидела незабвенная Ольга Гильберт, то она с полным основанием могла бы воскликнуть: "Шайзе!"
          После этого случая меня взяли с детской площадки, и остаток лета я провел дома. Тут уж никак нельзя было обойтись без того, чтобы спуститься во двор, что я иногда и делал.
          И вот однажды я увидел во дворе на траве - лежит этакий большой шприц. Никого вокруг не было, и я забрал этот шприц себе, как ничейный. Выйдя на железный балкон, я набирал воду шприцом из ведра и поливал ею проходящих под балконом людей. И вот этот шприц заметил у меня в руках дядя Минас, отец моего ровесника Ваника, жившего в самом начале страшного "того двора". Оказалось, что я "прибрал к рукам" его масляный шприц, который он оставил на траве, ремонтируя свой допотопный "Мерседес". Почти каждый день дядя Минас с группой ребят выталкивали из "гаража" - убогого сарайчика из досок - его "Мерседес", наверное, дореволюционного года выпуска, и весь день владелец "престижной" иномарки валялся под машиной, починяя ее. Вечером машину заталкивали обратно. Едущей самостоятельно ее так никто и не видел.
          Одним словом, дядя Минас потребовал возврата шприца; моя бабушка была против, мотивируя тем, что ребенок нашел его на траве. Высыпавшие на веранды соседи в своих мнениях разделились. Наконец, дядя Минас принял Соломоново решение:
          Пусть Нурик и Ваник подерутся: кто победит, тот и возьмет себе шприц!
          А Ваник, оказывается, был грозой двора и бил всех ребят, включая даже Гурама, хотя тот был и старше Ваника. Но я-то об этом не знал, а за шприц готов был сражаться насмерть. И к предстоящей битве отнесся вполне серьезно.
          Я спустился со шприцом во двор, где уже собрались мальчишки и даже взрослые соседи во главе с арбитром - дядей Минасом. Ваник был уже готов к схватке и принял угрожающую стойку. Мы кинулись друг на друга, упали и начали кататься по траве. Я инстинктивно зажал шею Ваника в своей согнутой руке. Это называется "удушающий прием сбоку"; я, конечно, не знал про это, просто, как сейчас любят говорить в рекламе, "открыл для себя" этот прием. Ваник завопил от боли, но я не отпускал его.
          - Запрещенный прием! - пытались принизить мой успех друзья дяди Минаса, но тот решил быть справедливым.
          - Забирай шприц себе! - великодушно разрешил он мне, - Ваник сам виноват, что дал ухватить себя за шею. Но я научу его правильно бороться! - и дядя Минас запустил камнем в убегающего плачущего Ваника. Я ушел домой победителем, гордо неся завоеванный в битве шприц.
          А на следующий день Ваник позвал меня поговорить с ним во двор. Я спустился, и Ваник предложил мне сесть в отцовский "Мерседес". Для меня это было пределом мечтаний, и я забрался в салон. Ваник захлопнул дверь, запер ее и сказал, что я буду сидеть в машине запертым, пока не признаю, что вчера победил не я, а Ваник. Мне некуда было деваться, да и шприц все равно оставался у меня. Я признал свое поражение и верховенство Ваника перед дворовыми девчонками - Розой и толстушкой Астхик (по-армянски - "Звездочка"), и был отпущен домой. Больше я во двор не спускался - узнав, что я дрался, мама запретила мне это и взяла с меня слово, что я больше руку не подниму на товарища.
          Итак, путь во двор мне был заказан, на площадку тоже. Но, по крайней мере, еще год до школы меня надо было куда-то девать. И решили с осени отправить меня в детский сад в старшую группу. Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! "Ерунда, - решила мама, -значит научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!"
          И тут я на себе узнал, что такое "детская ксенофобия", да еще кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а я ведь слово дал. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, ведь драться мне было запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решетчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.
          Постепенно злоба детей к чужаку все нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить пощечинами, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь темных глаз, темных волос и лиц. Хотя по справедливости говоря, это в общем случае, необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребенку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!
          Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.
          Гого, Гого! ("девочка, девочка") - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Еще бы - бороды и усов у меня еще не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.
          Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решетчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошел крупный светловолосый парень и спросил: "Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?" Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться.
          - Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошел ко мне, взял за руку и повел по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.
          - Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно, или сказать по-грузински?
          Дети закивали как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищен речью шестилетнего Коли, но понял, что завтра мне придет конец. Урок поиска золота в деревянном барабане многому меня научил. Но там был один полоумный "юзгар", а здесь - целая группа злых, как хорьков, детей.
          Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:
          - Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!
          Но мама назвала все это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение было безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую бытность, я стал видеть все как-то со стороны. Вот идет женщина и ведет за руку сутулого печального ребенка - это меня. Солнце перестало ярко светить, все стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, это время может тут же закончиться, нужно спешить. И я твердо сказал про себя совершенно чужими словами: "Этот вертеп должен сегодня сгореть!" Тут опять засияло солнце, я оказался на своем месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вел себя спокойно и тихо улыбался.
          Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: "Сгорел!"
          Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие бревна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по углям.
          - Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?
          - Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь, вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.
          - Откуда ты такие слова знаешь: "вертеп"? Что это такое, где ты слышал это слово?
          Мама забежала во двор и о чем-то поговорила с бродившими там людьми, видимо работниками детского сада.
          - Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!
          А ведь кое-кого не мешало бы и поджарить: не так, чтобы досмерти, а так, чтобы для науки! - подумал я про себя.

    Начальная школа и любовь




          Мне еще не исполнилось и семи лет, когда в 1946 году я пошел в 13-ю мужскую среднюю школу. Школьных принадлежностей тогда в магазинах не было. Мама сшила из брезента мне портфель; из листов старых студенческих работ, чистых с одной стороны (она принесла их из ВУЗа, где работала), скрепками собрала тетради, налила в пузырек из под лекарств чернила. А чернила приготовлялись так: брали химические карандаши (таких, пожалуй, уже нет в продаже), оставшиеся еще с довоенного времени, вынимали из них грифель и растворяли его в воде. Перо обычно брали из довоенных запасов и прикручивали к деревянной палочке ниткой или проволокой. Мама преподавала в ВУЗе черчение, и у нее были с довоенных времен так называемые чертежные перья, вот я и писал ими.
          Меня отводили в школу и приводили обратно. Самому переходить улицы не позволяли. Еще бы - по этим улицам курсировали с частотой в полчаса раз трамваи и троллейбусы, а также иногда проезжала такая экзотика, как танк, автомобиль или фаэтон. Иногда мама или бабушка запаздывали брать меня. Тогда я медленно, крадучись шел по направлению к дому, иногда доходя до самих дворовых ворот, и как только видел спешащую ко мне маму или бабушку, стремглав бросался бежать назад к школе, не разбирая ни переходов, ни проходящих по улицам трамваев, троллейбусов и танков.
          Когда меня уличили в этом, то провожать и встречать перестали. Никаких ярких впечатлений от первых классов школы у меня не осталось. Школа была старая еще дореволюционной постройки с печным отоплением и, слава Богу, с раздельными кабинетами в туалете. Матом тогда еще в младших классах не ругались и сильно не дрались. Поэтому товарищи ко мне относились терпимо.
          Моего дедушку Александра, которого я называл "дедушка Шура" (между прочим, великорусского шовиниста, графа в прошлом), просто умилял контингент нашего класса. Вообще мой дедушка был большим специалистом в национальном вопросе. Он считал, например, что все грузины - "шарманщики и карманщики". Опыт жизни, видимо, научил его этому. Про армян он говорил, что "их сюда привезли в корзинах". Когда-то давно, рассказывал он, армян свозили из горных армянских селений на строительство Тбилиси как "гастарбайтеров". Причем привозили на лошадях в больших корзинах - лошади были этими корзинами навьючены. Почему-то это считалось обидным. А что, их должны были вывозить из нищих горных селений золотыми каретами? Евреев дедушка вообще всерьез не воспринимал. Даже самый богатый еврей был для него просто "бедный еврейчик". Видимо, это было ошибкой, и не только моего дедушки!
          - А ну, назови всех евреев в классе! - приказывал мне дедушка Шура. И я начинал перечислять:
          - Амосович, Симхович, Лойцкер, Мовшович, Фишер, Пейсис ... - и так фамилий десять-двенадцать.
          Дедушка кайфовал:
          - Мовшович, Фишер, - подумать только! - Пейсис, - какая прелесть, - Пейсис, - ведь нарочно не придумаешь!
          - А ну, назови всех армян в классе! - теперь приказывал он.
          - Авакян, Джангарян, Погосян, Минасян, Похсранян ...
          - Хватит, хватит, - стонал дедушка, - Похсранян - это шедевр! "Пох", - это по-армянски - "деньги", а "сранян" - что это? Неужели "Похсранян" - переводится как "Деньгокаков"? Ха, ха, ха, - какая прелесть! - умилялся дедушка. - Послушай, Нурик, ну а русские в классе есть?
          - Есть, один только - Русанов Шурик - отличник!
          - Хорошо, есть хоть один, да еще отличник! А грузины есть? Ведь Тбилиси - Грузия все-таки!
          - Есть, двое - Гулиа и Гулиашвили!
          Дедушка хохотал до слез, - ничего себе ассортимент - Герц и Герцензон! Ха, ха, ха!
          Дело в том, что по иронии судьбы, у нас в классе были именно две фамилии с одинаковыми грузинскими корнями - Гулиа (что по-грузински переводилось как просто "сердце") и Гулиашвили ("сын сердца"). Дедушка, как полиглот и настоящий аристократ, кроме русского говорил еще по-немецки и по-французски, а также знал местные языки - грузинский и армянский, он перевел эти фамилии на немецкий лад. Получилось очень складно, ну просто как название фирмы: "Герц и Герцензон". Я - это Герц (сердце), а Герцензон (сын сердца) - Гулиашвили.
          Но не во всех школах Тбилиси был такой контингент. В элитных районах (проспект Руставели, площадь Берия и т.д.) в классе могли быть одни грузинские фамилии. А наш район был армяно-еврейским, вот и фамилии соответствующие.
          Но затем, к сожалению, меня перевели в 14-ую школу, где доминировал почти чисто армянский контингент, жидко разбавленный грузинским. Еврея уже не было ни одного. Вот в этой-то школе, начиная класса с пятого, и начались мои неприятности, аналогичные тем, что были в детском саду. Туалеты в этой школе были кавказские или азиатские; ученики дрались и ругались скверными словами.
          Я, уже в зрелые годы, встречался, кроме русского, с другими языками: английским, немецким, грузинским, армянским и идиш. Так вот, на английском и немецком языках матерные ругательства безобидны. По-немецки даже мужской член называется безобидно: "шванц" - "хвост", "хвостик". Когда будет необходимо, я буду пользоваться таким безобидным термином. По-русски же соответствующий термин восходит к словам "хвоя", "хвоинка" - как-то уж очень убого и малогабаритно! Правда, существует легенда о том, что когда император Александр Второй детстве прочел на заборе выражение из трех букв и спросил своего воспитателя поэта Василия Андреевича Жуковского что это означает, тот, нимало не смутившись, ответил:
          - Ваше величество, это повелительное наклонение от слова "ховать", то есть "прятать"!
          Конечно же, "неприличные" вещи нужно прятать - вот вам и другое толкование происхождения обсуждаемого термина.
          На идиш ругательства выглядят как-то комично, но может, я далеко не все знаю. Например, глупому человеку говорят: "У тебя "хвостик" на лбу лежит", или "твой лоб и мой "хвостик" - два приятеля". Забавно и не очень обидно, не правда ли?
          Ругательства на грузинском языке, пожалуй, по обидности могут быть сравнимы с русскими, то есть обиднее, чем на предыдущих языках. Но я не слышал более обидных и грязных ругательств, чем на армянском языке. Тут часто присутствуют в одной фразе и онанизм, и орально-генитально-анальный секс, и даже жир с заднего места матери обругиваемого персонажа. Ужас! После армянских ругательств, как сказал бы незабвенный Фрунзик Мкртычян: "Даже кушать не хочется!"
          Разумеется, я не мог поддерживать разговоры моих армянских товарищей, выдержанных в подобных тонах; в туалеты, которые мне предоставляла 14-я школа, я ходить тоже не мог; не мог и адекватно отвечать на зуботычины и пощечины одноклассников. И постепенно начались мои, уже несколько забытые с детского сада, терзания. Меня называли бабой, гермафродитом, засранцем; плевали, писали и даже онанировали мне в портфель, пока я выходил из класса на перемену; не опасаясь возмездия, отвешивали пощечины. Одним словом, "опускали" как могли. Когда кончались уроки, я стремглав убегал домой, так как брюки мои или были мокрыми, или готовы были стать таковыми. Азиатские туалеты, увы, мне были недоступны!
          А тут, вдобавок, со мной случилось то, что обычно и случается с мальчиком в отрочестве - я стал понемногу постигать половые влечения и любовь. Началось все с происшествия в ванной. Горячей воды у нас, разумеется, не было, да и холодная еле дотягивала до нашего третьего этажа. Но рано утром и поздно вечером она еще поступала. Для разогревания воды служили большой медный бак, который надо было топить дровами, углем, опилками, старыми книгами - чем придется.
          И вот однажды поздно вечером, почти ночью, я нагрел бак воды и решил искупаться. Распылителя на душе не было, и вода лилась сверху тоненькой струйкой. И струйка эта ненароком попала на место, которое я, как уже упоминал, буду называть "хвостиком". Эрекция не заставила себя ждать, я стоял под этой струйкой, чувствовал, что лучше отойти в сторону, но не мог. Древнейшее из ощущений - либидо не позволяло мне этого сделать. Уж лучше бы горячая вода закончилась в баке, и душ обдал бы меня отрезвляющим холодом. Но бак был полон, и оргазм стал неминуем. Вдруг все тело охватила сладкая истома, затем начались судорожные движения туловища, от которых я даже свалился в ванну. И последовало сильнейшее из тех сладостных ощущений, которые только доступны миру животных и людей, называемое оргазмом.
          Я уже решил, что умираю, только удивлялся, почему смерть так легка и сладостна. Заметил также, что это новое ощущение сопровождалось выделением какой-то прозрачной клейкой жидкости, похожей на яичный белок. Что это, откуда жидкость, где я нахожусь - в обшарпанной, загаженной ванной, или в сказке?
          Немного отдохнув, я решил повторить опыт - страсть к исследованиям оказались сильнее страха смерти. И опыт снова удался! Первое время я только и занимался тем, что повторял и повторял опыты, модифицируя их исполнение, и видимо, скоро дошел до общепринятого метода. Но тут меня взяло сомнение - все имеет свой конец, и видимо, запас этой жидкости тоже не безграничен в организме. Кончится жидкость, и в худшем случае - смерть, а в лучшем - прекращение этого восхитительного чувства. А без него уже жизнь казалась мне совсем ненужной!
          Надо сказать, что медицинские познания у меня в те годы (в восемь-девять лет, точно не помню) были, мягко выражаясь, недостаточны. Я, например, полагал, что человек, как кувшин наполнен кровью, проколешь кожу - вот кровь и выливается. Я очень боялся переворачиваться вниз головой, чтобы кровь не вытекла, и когда это все-таки случалось, плотно закрывал рот и зажимал нос, чтобы не дать крови ходу.
          Интуитивно я решил, что "жидкость удовольствия" берется из тех двух маленьких шарообразных емкостей, которые находились у основания "хвостика". Исследователь по натуре, я измерил пипеткой количество выделявшейся за один раз жидкости и проверил сколько таких доз поместиться, например, в ореховой скорлупе, близкой по размерам к упомянутым емкостям. Результат заставил меня побледнеть - судя по количеству проведенных "опытов", жидкость должна была давно кончиться со всеми сопутствующими печальными последствиями. Но этого не произошло, я был в недоумении, но опытов не бросал. Дойти до мысли, что в организме что-то могло вырабатываться - кровь, слюна, моча, наконец, я пока из-за возраста или "упертости" не мог. Вот так под страхом смерти и продолжал сладостные опыты.
          Примерно в это же время ко мне стала приходить и страсть (пока возвышенная) к противоположному полу, которую условно называют любовью.
          Первое ее проявление я почувствовал поздней весной, а может быть ранним летом 1949 года (помню, что это был год 70-летия Сталина), когда мне было 9 лет. Мама повела меня в цирк, если мне не изменяет память, на одно из первых представлений Юрия Никулина, которое проходило именно в Тбилиси. Цирк в Тбилиси расположен в очень живописном месте - на горке над Курой, очень напоминающей Владимирскую горку в Киеве над Днепром. А на склоне до самой Куры простирается Парк физкультурника, весь в извилистых дорожках и цветущих кустах. Этот парк пользовался дурной славой "парка влюбленных" и вечерами он прямо кишел парочками.
          Но представление в цирке было утреннее, мы с мамой познакомились со своими соседями по местам - молодыми супругами с дочкой Сашей - моей ровесницей, и после представления вместе пошли гулять в парк. А в парке во всю цвели кусты, как мне помнится, диких роз с одуряюще-сильным притягательным запахом. Я как сейчас помню родителей Саши: отца - военного в форме с погонами, и его жену - в белой кофте и черной юбке. Оба супруга были улыбчивыми, стройными, голубоглазыми блондинами; их дочка Саша имела две косички белокурых волос, повязанных белыми же бантами и одета она была в белое платьице и белые же туфельки. Вся группа представляла, по современным меркам, прекрасную модель для рекламы бленд-а-меда, дирола или здорового отдыха на курорте в Анталии. Родители наши сели на садовую скамейку, а мы с Сашей принялись бегать по тропинкам и срывать пахучие цветы. Набрав букеты, мы прибегали к родителям и оставляли цветы мамам, каждый своей.
          На каком-то из "забегов" я оказался с Сашей под цветущим кустом, с которого мы уже успели кое-что оборвать. Я увидел вблизи лицо Саши, показавшееся мне совершенством, которого я раньше и представить себе не мог. Светлые, длинные, загнутые кверху ресницы вокруг голубых глаз-озер, персиковая детская кожа на пухлых щечках, чуть вздернутый носик и пухлые розовые полуоткрытые губки. В этом лице было что-то от красивой куклы - Мальвины, но в отличие от "мертвой" куклы, Саша необыкновенно притягивала меня к себе своей жизненной реальностью, со мной происходило что-то фантастическое. Я как во сне протянул ей мой букет, и она взяла его, не переставая пристально смотреть мне в глаза.
          - Саша, я люблю тебя! - совершенно неожиданно, автоматически вырвалось у меня.
          Я тебя тоже! - видимо, так же автоматически отвечала Саша, не открывая взгляд от меня. Я заметил, как она часто и отрывисто задышала, и запах ее дыхания, отдающий почему-то молоком, вместе с запахом цветов окончательно вскружил мне голову.
          Саша, я хочу жениться на тебе, давай никогда-никогда не расставаться! - молол я на ухо девочке эту чепуху.
          Давай! - тихо ответила Саша, отвела глаза, и как-то съежилась, повернувшись ко мне боком. Я нагнулся и быстро поцеловал ее в пухлую персиковую щечку, после чего она сорвалась с места и побежала. Я, разумеется, за ней. Она носилась по извилистым тропинкам, пряталась от меня за деревья, глядя оттуда, как зверек, то справа, то слева, повизгивала, но поймать себя не давала.
          Так мы и выбежали на поляну к скамейке, где сидели старшие. Тут они поднялись, заметили нам, что мы уж очень разбегались, и стали собираться домой. Мы спустились с цирковой горки по длинной и широкой лестнице и стали прощаться. Мама попрощалась с Сашиными родителями, как тогда было принято, за руку, и мы с Сашей повторили это. Мы разошлись в разные стороны.
          Всю дорогу домой я забегал вперед, карабкался на платаны, которые росли по пути, а, переходя через мост Челюскинцев над Курой, вдруг неожиданно забрался на перила и сел на них. Испуганная мама бегом бросилась ко мне и сняла с опасного места.
          Что-то ты перевозбудился сегодня! - подозрительным голосом заметила она мне, - Саша, что ли, подействовала?
          Я только потупил голову в ответ. А трагедия, первая моя детская трагедия подобного рода, наступила уже дома, когда я неожиданно спросил маму:
          Мама, а когда мы пойдем в гости к Саше?
          Никогда! - удивленно ответила мама, - а зачем нам ходить в гости к незнакомым людям? Да я и не знаю, где они живут!
          Только после этих слов я представил себе весь ужас положения - я никогда больше не увижу Сашу!
          Как, - закричал я, - почему ты не спросила, где они живут, я ведь должен жениться на Саше, я ее люблю, я обещал!
          Громкий хохот мамы отрезвил меня.
          Жениться, говоришь? А женилка у тебя для этого отросла?
          Цаца, не надо так с ребенком, видишь он плачет - укоризненно заметила ей бабушка. "Цаца" - это было домашнее прозвище мамы, так называли ее друзья и родственники. На работе же сотрудники ее звали "Марго".
          Я не только плакал, я ревел по-звериному, разбегался и бился головой о стену. Мысль о том, что я больше никогда-никогда в жизни не увижу Сашу, убивала меня, жизнь теперь казалась мне одной непрерывной мукой. Я продолжал биться головой о стену, хотя бабушка и пыталась подкладывать между стеной и головой подушку.
          Дело закончилось тем, что в комнату заглянула Рива, обеспокоенная ударами в ее стенку. Увидев происходящее, она раскрыла рот от удивления, а потом громко и презрительно произнесла:
          Что ни день, то "новости дня"!
          Через несколько дней тоска по Саше прошла. Конечно, я думал о ней, засыпая вечером в постели, грезы о ней были одна сладостнее другой. Даже сейчас я иногда вспоминаю ее, и жалость, жалость о возможно утерянном счастье терзает меня ...

    Летний отдых в Сухуми



          Я уже рассказывал про моего деда с отцовской стороны - Дмитрия Иосифивича Гулиа и мою бабушку Елену Андреевну. Они жили в Абхазии в городе Сухуми. Дом деда был в самом центре города на улице Берия, возле дома Правительства. В этом доме жила еще моя тетя - сестра отца - Татьяна Дмитриевна (Татуся) и ее сын Дима (чуть младше меня возрастом). В детстве в этом же доме жили мой отец Владимир Дмитриевич и дядя Георгий Дмитриевич, пока не уехали учиться в Тбилиси в Закавказский институт путей сообщения. Туда же поступила учиться моя мама. В этом институте познакомились мои отец и мать, которые, будучи еще студентами, поженились. Жить стали в нашей квартире, о которой я уже рассказывал.
          Дядя, окончив ВУЗ, вернулся в Абхазию, очень быстро стал Наркомом (министром) культуры Абхазии. Наркомов на войну не брали, и чаша сия его минула. Могла бы миновать она и отца. Его, еще молодого и талантливого инженера, приглашали возглавить строительство стратегического моста через реку Или в Средней Азии. Он загорелся этой перспективной работой, но мама отказалась ехать в "глушь", и отец с сожалением остался. Между прочим, эта работа давала и бронь от армии - объект был стратегическим, но маму не убедило и это. А вскоре, в начале 1940 года отца взяли в армию и направили во Львов, который только что "освободили" и присоединили к СССР наши войска.
          После войны мы с мамой почти каждое лето ездили отдыхать в Сухуми, купаться на море и есть фрукты. Но отдых в Сухуми имел и "культурную" программу. Дом деда летом обязательно посещал какой-нибудь известный деятель культуры. Так мне удалось увидеть писателей А.А. Фадеева, Н.С. Тихонова, К.М. Симонова и других, фамилии которых я уже не помню, не считая всех абхазских и многих грузинских писателей и деятелей культуры. Но наибольшее впечатление произвело на меня знакомство со знаменитым, "первым" в то время поэтом - К.М. Симоновым, о котором я хочу рассказать.
          Летом 1948 года мне довелось встречаться с Константином Михайловичем Симоновым. Я, в то время восьмилетний мальчик, отдыхал в Сухуми в доме моего деда - народного поэта Абхазии - Дмитрия Иосифовича Гулиа. Там же в то время жил и мой дядя - брат отца - Георгий Гулиа, известный писатель и друг Константина Михайловича. Вот потому-то Симонов так часто и наведывался в наш дом, где его очень радушно встречали. Еще бы - такой знаменитый на весь мир гость! Помню, моя бабушка Елена Андреевна - жена Д.И. Гулиа - даже брала "в долг" у соседей индюка, чтобы приготовить сациви для Константина Михайловича. Жили тогда бедно!
          Я приезжал из Тбилиси, где учился, в Сухуми обычно в конце мая, когда кончались занятия в школе. И вот, приехав с мамой в 1948 году в дом деда, я обнаружил в сарае (это был первый этаж двухэтажного дома) какие-то деревянные столбы, а под лестницей - мотки проволоки. Я уже, было, приспособился "оприходовать" часть проволоки, но моя бабушка предупредила меня, чтобы я не трогал проволоку - это для телефона самому Симонову Константину Михайловичу. Я был поражен - самому Симонову, великому Симонову, стихотворения которого мы учили в школе! Особенно мне нравилось его стихотворение "Митинг в Канаде", где говорилось о том, как враждебно была настроена аудитория при встрече Симонова в Канаде, и как он покорил ее своими первыми словами: "Россия, Сталин, Сталинград!"
          Я, "как и весь советский народ", в то время горячо любил Сталина. Я и сейчас его люблю, в первую очередь за то, что он был величайшим государем "всех времен и народов", создавшим империю таких размеров и такой мощи, какая не снилась и Александру Македонскому. Настоящий "властитель полумира" - и грузин (я тогда и не подозревал, что Сталин - сын великого путешественника Н.М. Пржевальского!), что мне особенно льстило - ведь я жил и учился в Тбилиси и обе бабушки у меня - грузинки. Спешу напомнить, что мать у меня русская, причем из столбовых дворян, на что у меня есть свидетельство "с печатью"! К тому же Сталин учился с моим дедом - Д.И. Гулиа в одном городе - Гори, в семинарии, правда, дед был на пять лет старше Сталина. В школе я слышал, что поэт Симонов был любимцем Сталина, что еще больше возвышало Константина Михайловича в моих глазах.
          Симонов и мой дядя познакомились в январе в 1947 году в Сухуми, во время пребывания там Константина Михайловича. Там же дядя передал Симонову рукопись своей повести "Весна в Сакене". Повесть так понравилась знаменитому поэту, что он взял с собой моего дядю в Москву на пару месяцев и помог опубликовать повесть. В конце того же 1947 года Георгий Гулиа получил за эту повесть Сталинскую премию.
          Дядя так рассказывал мне о присуждении этой премии. Повесть, каким-то неведомым образом попала к Сталину (нетрудно, наверное, догадаться, каким именно образом это случилось!). Вождь, по своему обыкновению, прочел повесть на ночь глядя, и уже ложась спать, спросил референта: "Повесть "Весна в Сакене", какой из писателей Гулиа написал - старый или молодой?" (Сталин знал о существовании обоих писателей Гулиа, но не помнил, как кого зовут). Референт обещал к утру все разузнать и сообщить ответ вождю. Тем временем в сухумский дом, где проживали оба Гулиа - отец и сын, явилась охрана НКВД и приказала никому не покидать помещение. Бабушка рассказывала, что они всю ночь сушили сухари и собирали теплую одежду. Наутро референт доложил вождю, что повесть написал молодой Гулиа. И спросил, как бы невзначай: "А что, Иосиф Виссарионович?" "Ничего", - позевывая, отвечал Сталин - "хорошая книжка!". Охрану сняли, а премию дали.
          Так вот, Симонов тогда строил себе дачу на Черноморском побережье, близ Сухуми в местечке Агудзера (там, где был расположен "сверхсекретный" институт физики, о котором, между тем, было известно каждому сухумцу). С телефонизацией тогда было очень сложно, и наша семья помогала Симонову устанавливать воздушную телефонную связь с миром. Отсюда проволока и столбы. Дедушка был очень влиятельным человеком в Абхазии. Еще бы - народный поэт, создатель абхазской письменности, литературы и театра. Напомню характерную деталь - в старой Абхазии жених и невеста до свадьбы не имели права разговаривать друг с другом. Дедушка нарушил это табу, создав "канонические" стихотворные обращения жениха и невесты друг к другу. И вот, знакомясь друг с другом, абхазские жених и невеста доставали листочки со стихами, написанными моим дедом на языке, письменность которого была создана им же ...
          Константин Михайлович знал все это и относился к моему деду с необычайным уважением, как, впрочем, и к бабушке, которой всегда при встрече целовал руку.
          В действительности Симонова звали не Константином, а Кириллом. По-видимому, он переменил себе имя по той причине, что сильно грассируя, не мог произнести имя "Кирилл". Грассировл он настолько сильно, что мне просто трудно было понять его речь. Впрочем, эта трудность усугублялась тем, что мне, как жителю Тбилиси вообще было нелегко понять "акающих" москвичей. В то же время наши тбилисские слова "звонит", "поняла", "кофэ", и это ужасное лакейское слово "кушать", буквально шокировали интеллигентных москвичей.
          Симонов в молодости и Симонов в зрелых годах - это внешне, а может быть, и внутренне совершенно разные люди. Мы хорошо знаем Симонова, как суровой внешности седого человека с короткой стрижкой, весьма сдержанного и осторожного. Я знаю даже такую деталь - в зрелые годы Константин Михайлович укрывал домашний телефон особым звуконепроницаемым ящиком, тихо и устало, приговаривая при этом: "Пусть отдохнет!" Догадываюсь, почему он совсем не выключал телефон из сети; по-видимому, понимают это и люди старшего поколения, которым знакомы аббревиатуры: НКВД, МГБ, КГБ ...
          Так вот, Симонов конца сороковых годов - это необычайно подвижный красавец-весельчак, шумный и громко хохочущий, отнюдь не худенький, с длинными черными вьющимися волосами и пышными черными усами. По Сухуми он ходил в шортах, шокируя население, даже на пляже не снимавшее черкеску с буркой или черный костюм со шляпой. Костюм Симонова дополнял цветной платок, повязанный вокруг шеи, и потрясающая бамбуковая трость толщиной, если не с ногу, то с мускулистую руку. Сталинская трубка во рту завершала портрет Симонова.
          Как-то он пришел к дяде в гости вместе с женой - тетей Валей, как я ее называл. Помню, как разволновалась моя мама, увидев "тетю Валю". "Смотри и запоминай!" - быстро шептала она мне, "это - знаменитая актриса, это - сама Серова!" Но я тогда не понимал, насколько знаменита Серова, меня больше интересовал жизнеобильный весельчак Симонов - любимец Сталина.
          Подарок, который он принес однажды дяде, удивлял своей оригинальностью. Это была картина, писанная маслом самолично Константином Михайловичем, в хорошей рамке. Изображен был какой-то пейзаж с небом, рекой и, то ли с лугом, то ли с лесом. Конечно же, рисунок был любительский. Но изюминка заключалась в надписях на картине. Через весь рисунок белыми большими буквами было неряшливо написано "Прерода". Да, да, именно "прерода"! На реке надпись "Вада", на небе "Аблака". Симонов, мой дядя, тетя Валя и моя мама, до упаду хохотали над картиной, а потом торжественно забили в стену гвоздь и повесили пейзаж на самом видном месте. Насколько я помню, дядя во всех своих последующих квартирах уже в Москве, на самом почетном месте вешал именно эту картину. Еще бы - она собственноручно написана великим Симоновым. Безусловно, великим, а особенно - в то время. Я сам видел, как моя мама читала его "Жди меня ..." и обливалась слезами. Конечно, кроме таланта поэта, здесь причиной было и то, что сколько ни ждала мама отца с фронта, он так и не вернулся ...
          А однажды мы - дядя Жора (так называл я Георгия Дмитриевича), Симонов, моя мама и я - побывали в ресторане "Лебедь", что находился посреди пруда в Новом Афоне, близ Сухуми. Живописнейший ресторан: идешь к нему по узкому мостку через пруд, а вокруг островка на сваях, где располагались столики, плавали лебеди - белые и даже экзотические черные. Мы их кормили, и это не только не возбранялось, но и приветствовалось. Лебеди хватали пищу прямо с рук, и я так увлекся, что попытался ухватить одного из них за шею. И лебедь, с виду такая мирная и спокойная птица, широко раскрыл клюв, замотал головой и страшно зашипел. Он даже больно ущипнул меня за руку, оцарапав до крови своими мелкими шипами, которые у него вместо зубов. Я, конечно, заревел и бросился бежать от агрессивной птицы под смех посетителей ресторана.
          Все, конечно, узнали Симонова и бросали на наш столик любопытные взгляды. "Смотрите, Константин Михайлович, как все на вас обращают внимание!", - с провинциальной непосредственностью шепнула ему моя мама. "Что вы, Марго", - ловко парировал ее слова Симонов, - "это на вас все смотрят, ведь вы такая красивая женщина!" Я запомнил, как зарделось лицо у мамы, действительно, тогда очень красивой женщины, похожей на киноактрису Дину Дурбин. Еще бы - ей сделал комплимент сам Симонов - кумир женщин того времени.
          Администратор ресторана, безусловно, тоже узнавший Симонова, подошел и вежливо поздоровался с нами, а потом подослал к нашему столику, наверное, самого опытного официанта. Я запомнил его на всю жизнь - таких официантов я видел только в кино. Это было отнюдь не "лицо кавказской национальности", а славянской внешности, вымуштрованный, как робот, стройный человек с полотенцем через левую руку. "Земной шар к вашим ногам!" - поклонившись, сказал он, приняв заказ. Я больше нигде и никогда, ни от кого не слышал подобной фразы. Надо же придумать такое: "Земной шар к вашим ногам!"
          Пили абхазское розовое вино "Лыхны", слабенькое и сладковатое, закусывали красивейшими фруктами, кажется, персиками и арбузом. Наверное, был и шашлык, но не уверен, я его не ел. Разговор Симонова искрился юмором, он рассказывал какие-то смешные истории и анекдоты, смысла их я не понимал, но в них мелькали фамилии, очень известные в то время. Дядя Жора в голос хохотал, а мама все краснела и краснела, потупив взор ...
          Помню, когда трапеза была закончена, и дядя Жора расплатился, щедро дав официанту на чай, Симонов вдруг достал бумажник и, быстро отсчитав несколько крупных купюр, по-видимому, превосходящих стоимость всего заказа, картинным движением вручил их официанту. Тот так оторопел, что стоял, вытаращив глаза, забыв даже поблагодарить. Симонов громко захохотал над этой "немой сценой" и, обняв за плечи дядю Жору и маму, повел нас к машине, ожидавшей с водителем на улице. Официант с полотенцем семенил впереди нас, расчищая дорогу, и все кланялся, кланялся, а потом, когда машина уже отошла, долго махал нам рукой вслед ...
          И еще один случай, так или иначе, связанный с Симоновым, произошел несколькими годами позже, когда мне было уже лет двенадцать, то есть в 1952 году, в конце августа. Дядя должен был заехать на дачу к Симонову в Агудзеры по какому-то делу и взял меня с собой. Машину ("Победу") вел шофер - дядя Гриша, большой шутник. Мы приехали на дачу под вечер, уже темнело. Встретила нас тетя Валя Серова, от нее так и веяло добротой и уютом. Дядя Жора вошел в дом, тетя Валя звала и меня, но я отказался, а зря. Не мучила бы меня совесть сейчас за тот вечер.
          А дело, за которое я краснею (совсем как моя мама) до сих пор, обстояло так. Тетя Валя послала своего сына поиграть со мной во дворе. Это был очень подвижный полный мальчик, мой ровесник или немного старше. К сожалению, не запомнил его имени. Мальчик тут же спросил меня: "Ты за Хомича болеешь?" Я не сразу понял, о чем речь и переспросил: "А кто это такой - Хомич, и почему я должен за него "болеть"?" Оказалось, что Хомич - это знаменитый в то время московский футбольный вратарь, а слово "болеть" в его спортивном смысле тогда в Тбилиси было не в ходу. Мои товарищи говорили обычно "прижимать" вместо "болеть". Сейчас, например, дико было бы слышать такое выражение: "Ты за какую команду прижимаешь?", но именно так и выражались. Во мне заговорил дух противоречия, и я решительно ответил: "А я прижимаю за Шудру!" Шудра - это тоже был известный вратарь, но, кажется, тбилисского "Динамо".
          "Тогда давай драться!" - как-то миролюбиво предложил мне мальчик. Я вдруг забыл о слове, данном маме, о моем табу, действующем в Тбилиси, и молниеносно нанес мальчику удар в нос. У того так и хлынула кровь, он зажал нос пальцами и, хныкая, побежал домой. А я понесся к машине под защиту дяди Гриши, так как решил, что сейчас Константин Михайлович выбежит из дома и, ругаясь матом, начнет бить меня в отместку за сына. Во всяком случае, так обязательно поступил бы любой отец в моем родном дворе в Тбилиси. Но Симонов почему-то так и не выбежал бить меня; более того, дядя Гриша, хитро подмигивая, увел меня в огород Симоновых воровать арбузы, которые он уже там присмотрел. Что мы, по кавказскому обычаю, и сделали.
          Я очень переживал, что позволил себе ударить мальчика, который ничего плохого мне не сделал. Я обещал себе, что больше никогда никого не ударю.
          Скоро вышел дядя Жора и мы уехали. По дороге он укоризненно смотрел на меня и приговаривал: "Показал-таки свое тбилисское воспитание!" На что я возражал, дескать, сухумское не лучше! Знал бы дядя Жора, что мы везем под задним сиденьем ворованные симоновские арбузы!
          И тем же вечером дядя Гриша и я убедились, насколько вкусны ворованные арбузы, особенно украденные у великих людей!
          Мы с мамой ездили отдыхать не только в Сухуми. Почему-то мама иногда предпочитала поездке в комфортабельный дом деда, где было много знакомых и родственников, путешествия в совершенно чужие, незнакомые места. Мне было лет шесть, когда мама вдруг решила поехать отдыхать со мной в Батуми.
          Приехали - и стоим на вокзале: ни одного знакомого в городе. Мама стала обращаться ко всем подряд, не сдает ли кто комнаты близ моря. Желающие сдать комнату находились, но запрашивали большие деньги. А мама, оказывается, взяла с собой совершенно смешную сумму денег. В результате мы смогли снять только угол в поселке БНЗ (Батумский нефтеперерабатывающий завод) в пригороде Батуми, где море на километры было в мазуте. Ни один нормальный человек в этом районе не купался. Ненормальные, правда, купались. Дело в том, что угол нам сдала женщина, жившая с ненормальным сыном - мальчиком по имени Цолак. Она работала, а мы купались в мазутном море с Цолаком, у которого я учился новым словам. Даже сейчас помню: "Цумпапа" - это в первую очередь музыка, но во вторую - все остальное тоже. Приехав с отдыха домой, я поразил всех своим новым лексиконом. Но домой еще надо было доехать!
          Деньги у мамы кончились тут же. Есть стало нечего. Мы бродили по субтропическим лесам Аджарии и поедали различные ягоды.
          Как думаешь, это не ядовито? - спрашивала мама у шестилетнего мальчика, показывая мне гроздь каких-нибудь диковинных ягод. И не получив ответа, ела сама и мне давала. Или находили в лесу грибы непонятного вида. Приносили домой и советовались с Цолаком.
          - Цумпапа! говорил Цолак: мы жарили и съедали грибы. Цолаку, несмотря на его экспертизу, грибов не давали - боялись отравить. А сами, по предложению мамы, ложились после еды на пол (а именно там мы и спали), чтобы быть готовыми к смерти.
          Комары в том поселке кусали нещадно. Собаки, а не комары! В результате - у меня малярия. Температура - 41 градус. Чуть не отдал концы. Лекарств не было, денег тоже. Хорошо, что билет на поезд у мамы был бесплатный - как у преподавателя железнодорожного ВУЗа. Еле добрались домой в Тбилиси.
          Так мама один раз даже в Москву и Ленинград меня взяла - билет-то бесплатный! Где мы только там ни перебивались, пока мама не догадалась обратиться в общежитие МИИТа в Москве и ЛИИЖТа в Ленинграде. Это были железнодорожные ВУЗы, родственные ТбИИЖТу, где мама работала. "Свой брат - железнодорожник" выручал, нам выделяли койки, летом пустующие без студентов. Впечатление от этих городов было несколько подпорчено с детства, но, слава Богу, потом оно исправилось.
          Мама очень любила и пешие прогулки из города в город, по шпалам, преимущественно. Например, на море - из Нового Афона в Гудауты. Двадцать пять километров - сущая чепуха, особенно с возвращением в ночное время! Как железнодорожники, мы предпочитали идти по путям - так короче. И по шпалам, через мосты и неохраняемые туннели, мы шпарили как живые паровозы. Правда, иногда догоняли и настоящие, они свистели и сгоняли нас с путей. Я тогда понял, что у меня замедленная реакция. Мама сразу прыгала вбок, а я долго бежал впереди паровоза, пока он не начинал скидывать меня с путей своей выступающей вперед решеткой. На побережье, к счастью для меня, дороги были извилистые, и поезда ездили медленно.
          Так мы отдыхали на море почти до моего студенчества, в основном, конечно, в Сухуми. Пребывание в доме деда обогащало меня еще одним - я целыми днями читал книги в его богатейшей библиотеке. Там я впервые увидел и прочитал старинное издание "Фауста" Гете - пудовую книгу размером с большой поднос. Там же я внимательно просмотрел почти все тома энциклопедии Брокхауса-Ефрона, и чтение словарей с тех пор стало моим любимым занятием.
          В мае1960 года я приехал на последние проводы моего деда, которого похоронили в саду филармонии в самом центре Сухуми. А в 70-е годы мама переехала жить в Сухуми, поменяв свою тбилисскую квартиру на сухумскую. С тех пор я каждое лето ездил к ней, хотя бы на неделю - две.

    Самоподготовка



          Лет в десять я понял, что установка, данная мне мамой (не справлять нужды при посторонних, не матюгаться и не драться), нежизненна. Но по привычке придерживался ее. Посоветоваться с умным мужчиной возможности не было, а товарищей, тем более друзей, я пока не завел. И я стал читать книги.
          Первыми книгами у меня были: "Про кошку Ниточку, собачку Петушка и девочку Машу" и "Путешествие Нильса с дикими гусями". Читал я не совсем обычно - прочитывая книгу по сорок и более раз, я выучивал ее наизусть. Эти две книги я мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В 1949 году мне подарили отрывной календарь на 1950 год, и я его тоже выучил наизусть, причем, почти не понимая содержания. Мои таланты показывали гостям; например, гость говорил: "15 сентября", а я наизусть, глядя в потолок, бубнил: "И. М. Сеченов (1829-1905). Великий русский физиолог ..." и так до конца. Естественно, я не понимал, что такое "физиолог", и другого подобного тоже.
          Мне подарили политическую карту Мира, и я выучил все столицы государств по ней. Хуже всего то, что я и сейчас помню названия государств и столиц так, как они именовались в 1950 году, и никак не могу привыкнуть к новым.
          У нас дома в Тбилиси тоже была достаточно богатая библиотека (большевики и коммунисты ее не разграбили - книги им были ни к чему), и мне попался на глаза трехтомник "Мужчина и женщина". Его я освоил достаточно основательно, особенно том 2, из которого мне особенно понравилась глава: "Болезненные проявления полового влечения". И если меня в школе обижали я, в ответ на грязные ругательства и поступки, произносил странные слова:
          Ты - урнинг несчастный! (это если меня пытались "лапать"), или - эксгибиционист вонючий! (это если пытались помочиться в мой портфель). Естественно, одноклассники считали меня "чокнутым", хотя я и был "круглым" отличником, что их еще больше раздражало.
          Забегая вперед, скажу, что, несмотря на "круглые" пятерки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебрянной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет "Конституция СССР", вот по ней-то мне и влепили "тройку". И кто-кто - пожилой уважаемый преподаватель истории - Александр Ильич Шуандер (путать со Швондером, именно Шуандер; национальность - "да"!). Сам же он обычно вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).
          Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлеб рассказывал весь урок про царя "Деметре-самопожертвователя", который несколько лет затратил на поезку в Орду, только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришел на место казни сам, разделся и лег рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех! Но не учел всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в 11 классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришел к нему пересдавать тройку. Коварный "наймит" школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что гражданин СССР может перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.
          Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?
          Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить.
          Вот ты и не знаешь вопроса! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули, по конституции СССР имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными глазами, в которых отражалась вся вековая скорбь его народа от притеснений при царизме. Хорошо еще, что двойку не поставил!
          Но, нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский Политехнический институт, то попал, как это и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили. Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.
          - Что, ты чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятерки и только по Конституции - тройка! В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.
          Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове "нашу", и поставил галочку около моей фамилии в списке. Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить золотые медалисты с моего же класса, отлично понимающие Конституцию СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работающая даже на Кавказе!
          Но до 11 класса еще надо было дожить, а пока я только переходил в 6 класс. Так вот, кроме "Мужчины и женщины" и "Физиономики и хиромантии" Эжена Ледо, я читал Гете, Вольтера, Тургенева, Чехова, Гаршина, Леонида Андреева, Горького ("Детство", "Мои университеты"), а также Диккенса (мне так близок был его Дэвид Копперфильд!), "Дон-Кихота" Сервантеса (который так понравился мне, что я нашел и изучил подробную биографию самого Сервантеса - она очень необычна!), "Гаргантюа и Понтагрюэля" Рабле, Джорджа Филдинга, Жорж Санд, Эдгара По, Конан Дойла, Киплинга, Фейхтвангера и многое другое, что просто обязан был читать школьник. Особое место занимали в моих книгах сказки - братьев Гримм, Гауфа, Перро, арабские сказки, в том числе "Тысяча и одна ночь", грузинские и абхазские сказки, сказки народов мира, "Мифы классической древности". Не говоря уже о русских народных сказках в каком-то удивительном издании, где была "непечатная" лексика. Вот эти-то книги, а не "Как закалялась сталь", определили мое мировоззрение, достаточно несовременное, но проверенное веками.
          Что касается физического самоусовершенствования, то я и его не забывал. Дома у нас были старинные весы, а к ним разновески - гири, от пятидесяти грамм до одного пуда, целый набор. И я регулярно тренировался с ними по найденным мной старинным методикам. Кроме того, я раздобыл и повесил на веранде кольца, а в дверной проем просовывал сменный турник. Подтягивался я раз по 50, даже на одной руке - по два раза; это уже к 13-14 годам. И вот такого-то богатыря били и оскорбляли одноклассники!
          Не забывал я и сексуальное совершенствование. Мне как-то попалась рукописная книга ("самиздат") - перевод, якобы с индийского, о развитии мужского "хвостика". Например, там было написано, как удлинить этот "хвостик" до любого, приемлемого для жизненных ситуаций, размера. Нужно было взять бамбуковую палку соответствующей толщины и длины, расщепить ее вдоль на две половинки, надеть на "хвостик", предварительно растянув его, и скрепить в таком состоянии шнурком. Так нужно было держать, не снимая около месяца, потом, когда плоть вытягивалась, брать новую палку - подлиннее, и т.д. Написано было, что вытянуть "хвостик" можно было до полуметра. А потом, когда длины хватало, надо было придать "хвостику" диаметра и силы. Для этого, оказывается, использовались камни различной тяжести (вот где пригодились разновески!), которые надо было привязать к "хвостику", и усилием воли поднимать их. По мере развития силы и диаметра, вес камня увеличивался.
          Удивительные люди - индусы! Культ секса у них такой, как у нас сейчас культ денег! Но деньги - это, в общем то, бумажки, игра, а "хвостик" в полметра длиной и с шампанскую бутылку диаметром - это вещь! Но такие габариты показались мне излишними и неудобными для практической жизни, а вот рекомендованные максимальные в доверительной книге "Мужчина и женщина" (специально не называю их, прочтите и сами увидите!), подошли бы! Дефицитный бамбук, конечно, был заменен картонной трубкой, неудобные камни - разновесками, и индийская методика себя полностью оправдала!
          В довершении самоподготовки я достал брошюрку "Самоучитель по борьбе "Самбо", и как следует проштудировал ее. Так как партнеров у меня не было, удалось выучить только самые примитивные приемы: мои любимые "удушающие" захваты, захваты рук с последующим их "выламыванием", а также подножки и удары ногами. Эти несколько приемов я выучил до автоматизма, тренируясь на деревянных палках и свернутых трубой матрацах.
          Я был готов к труду (в том числе и сексуальному!) и обороне (от злых одноклассников!). Для этой же цели я, вслушиваясь в разговоры людей, тех же одноклассников, запомнил и выписал самые неординарные ругательства, составив неожиданные комбинации из них, как на русском, так и на армянском языках. Периодически повторяя их, я был готов "обложить" самой грязной бранью достойную кандидатуру.
          И в довершении всего я начал ходить в зал штанги, и помогла мне в этом ... соседка Рива. Наша Рива, по отчеству Ароновна, к тому времени преобразилась в солидную даму-билетера из Филармонии, и стала называть себя Риммой Арониевной, грузинкой по национальности. Благо, фамилии грузинских евреев отличит от подлинно грузинских только специалист. Она очень удачно вышла замуж за бывшего боксера Бреста Файвеля Боруховича, который стал Федором Борисовичем. Я, с его подачи, называл его "дядя Федул" - так более по-русски,- шутил он.
          Он был репрессирован за антисоветскую деятельность - поговаривал с друзьями, что неплохо было бы переехать в Израиль, который с подачи Сталина организовали в 1948 году. Друзья, конечно же, заложили Федула, и сидел он до 1953 года, когда по Бериевской амнистии весной его отпустили. Квартиру в Москве он потерял, ему предложили несколько городов на выбор, и он выбрал Тбилиси, где еврейская община сразу же нашла ему невесту - нашу Риву. Все произошло очень быстро, и у нас появился сосед - муж Ривы.
          Мастер спорта, бывший чемпион СССР в легчайшем весе, ученик знаменитого Градополова, дядя Федул был очень интеллигентным и грамотным человеком. Мы быстро подружились с ним, и он подучил меня кое-каким приемам из бокса. Дядя Федул стал воспитывать Риву, создавать из нее Римму, как Пигмалион, но получалось не сразу. Вот пример. Дядя Федул ездил иногда в Баку и покупал там по-дешевке у браконьеров икру. А в Тбилиси Рива ее понемногу продавала, в основном, соседям. Однажды она уронила на пол эмалированный таз, наполненный икрой, и острые как стеклышки осколки эмали прилипли к икре. И Рива не нашла ничего умнее, как перемешать икру, чтобы осколки не были бы видны, и так продавать эту смертельную смесь соседям.
          Но дядя Федул, узнав об этом, сразу же строжайше запретил производить какие бы то ни было операции с икрой, и решил осторожно и понемногу съесть ее, причем вместе со мной.
          Нурик, иди икру кушать! - звал постоянно дядя Федул, и мы садились на два табурета друг против друга, ставили между собой на третий табурет злополучный таз, и чайными ложечками, медленно, тщательно обсасывая каждую икринку, поедали "смертельный" деликатес. При этом мы внимательно смотрели в глаза друг другу.
          - Попался мне осколок, попался! - радостно произносил время от времени кто-нибудь из нас, вынимая изо рта эмалевый "кинжальчик". Не помню уже, доели ли мы этот таз до конца или нет, но икру, на сей раз, я окончательно возненавидел.
          Как-то раз весной 1954 года дядя Федул решил определить меня на спорт и повел на стадион "Динамо" (бывший им. Л.П. Берия). Стадион был в двух кварталах от дома, и я с удовольствием пошел туда с бывшим чемпионом - это было для меня почетно.
          Заглянули мы в гимнастический зал - тренера не было, в зале борьбы - тоже, а в зале штанги тренер сидел на своем месте, и как оказалось, он был другом и "соотечественником" дяди Федула; звали его Иосиф Шивц.
          Йоська, прошу тебя, сделай из этого стиляги штангиста! - сказал тренеру дядя Федул.
          Я действительно в последние годы стал "стилягой" - вызывающе одевался, носил волосы до плеч, а часы - на ноге, из-за чего одноклассники возненавидели меня еще больше.
          Йоська, подозрительно посмотрел на меня бычьим взглядом и велел подойти к штанге. Я, подражая тренирующимся спортсменам, поднял ее на грудь и медленно выжал над головой - сказалась моя самоподготовка. Тренер взвесил меня - с одеждой я "тянул" на 60 килограммов.
          - Свой вес выжал с первого раза, это редко бывает! - удивился тренер, - можешь ходить в зал, только тряпки свои сними, - презрительно отозвался он о моих одеждах, - не раздражай ребят, а то побьют ведь!
          Итак, я буду ходить в зал штанги! Мы с дядей Федулом радостные возвращались домой, он - что пристроил меня, а я - что появился шанс стать полноценным человеком, спортсменом.
          Зайдя на веранду мы застали бабушку и Риву за разговором, в котором услышали последние слова Ривы:
          - Да не еврей он, какой же может быть еврей - Федор, даже Федул, как его друзья зовут ...
          Федор Борисович мигом сунул большие пальцы рук подмышки и, отплясывая "семь - сорок", дурным голосом запел частушку:
          - Полюбила я Федула, оказался он - жидула!
          Все расхохотались, а Рива стала шутливо бить мужа по спине, приговаривая:
          - Заходи, жидула, в комнату, а то люди услышат, какие ты глупости поешь! Еще и взаправду решат, что ты - еврей!

    Стиляга



          В мае 1954 года произошли два основополагающих события в моей жизни - начало занятий штангой и первая настоящая, но неудачная любовь. Эти два события совершенно по-новому повернули мою жизнь. Занятия штангой, общение со здоровыми телом и духом товарищами, помогли мне почувствовать себя не только полноценным, но, я бы сказал, сверхполноценным юношей. Казалось бы, начитанный и умный отличник учебы, да еще спортсмен-силач с завидным телосложением - чем не предмет зависти для окружающих ребят!
          А первая любовь, которая оказалась неудачной, не только без взаимности, но и с презрением со стороны объекта любви, все поставила с ног на голову. К тому же, если говорить о любви, и об этом будет еще сказано чуть попозже, я сам сделался объектом любви, но совершенно непонятной и, казалось бы, ненужной для меня. Эти противоречивые события обрушились на мою педантичную голову с такой силой, что не в состоянии философски оценить обстановку, я решился на суицид. Но до этого оставалось еще целых два года ...
          Но с 12 до 14 лет, помимо домашней самоподготовки уже описанными выше способами, я имел еще два рода любимых занятий, хобби, что ли, - стиляжничество и занятие химией. Стиляги в начале и середине 50-х годов прошлого века - это не нынешний панк или что-то в этом роде. Движение стиляг, как мне показалось, возникло на фоне робкого проникновения к нам западной, в первую очередь, американской моды и образа жизни. Это проникновение было искаженным - ведь получить правдивую информацию объективно мы не могли, а пользовались суррогатными источниками. Фильмами, чаще всего нашими об Америке, а не произведенными в ней непосредственно, музыкой, которая прорывалась по "вражеским" передачам и культивировалась кулуарно. Наши "стиляги", чаще всего, имели смутное представление об американском образе жизни, моде, музыке, культуре, и просто пытались выразить свой протест затхлому постсталинскому времени.
          Мне смешно, когда говорят о Хрущевской "оттепели" - я рос в это время и понимал, что жизнь в СССР в этот период становится просто безнадежной. При Сталине была опасность быть арестованным, допустим за антисоветскую пропаганду. Но были и перспективы стать большим ученым, артистом, руководителем, не будучи комсомольским вожаком, партийным подхалимом, демагогом и т.п. Во времена Хрущева и далее Брежнева, без членства в партии, без рабского вылизывания анальных зон у партийного и комсомольского начальства, можно было рассчитывать только на жизнь рабочей пчелы.
          Я лично стал стилягой в знак протеста против удушающе-затхлой, буквально вонючей жизни молодежи в то время. Может, я и был нетипичным стилягой по внутреннему содержанию, но внешнее сходство старался соблюсти на 100 и даже более процентов. Начну сверху вниз. Волосы у меня были гладкие, почти до плеч, с загнутыми кверху концами (я их загибал горячими щипцами), чтобы прическа была похожа на Тарзанью. Тогда все стиляги подражали Тарзану-Вайсмюллеру в прическе; серия фильмов о Тарзане была тогда супермодной. Но, в отличие от Тарзана, я носил длинные бакенбарды и тонкие усики. Плечи у меня, в отличие от других стиляг, были и взаправду широкие, но желтый клетчатый пиджак, который я сам заказал портному, был с каррикатурно большими "липами" - накладками на плечи. Низ пиджака плотно обтягивал бедра, а на красном галстуке из клеенки я сам нарисовал масляными красками пальму с обезьяной на ней.
          Брюки шил я сам, долго подгоняя их по фигуре. Они были зеленого сукна, страшно короткие, зауженные сверх предела. Нормой считались 21-22 сантиметра, а у меня были 18 сантиметров. Ступни туда пролезали с трудом. Брюки были настолько коротки, чтобы носки ярко красного цвета, под стиль галстука, были видны до самого верха. Брюки заканчивались широкими обшлагами, как и было тогда положено. Туфли стиля "буги-вуги" я изготовил из женских (материнских) туфель, благо размер ноги у нас был одинаков. Я срезал невысокий каблук и приклеивал резиновым клеем к подошве несколько слоев микропористой резины желтого цвета, так, чтобы общая толщина подошвы была сантиметров 7-8. Затем я острым ножом надрезал подошву по периметру этакими неровными надрезами, чтобы она казалась как бы изготовленной из грубого тесаного камня.
          И в довершении всего, чего не было у других стиляг, на левой ноге, прямо на красном носке, красовались огромные наручные часы, специально купленные у часовщика. То есть это была фигура, затмевающая даже самые смелые каррикатуры на стиляг.
          На улицах комсомольский патруль хватал стиляг и ножницами разрезал у них узкие края брюк. Меня эта участь миновала. Самым шиком было стать в такой одежде спиной к медным перилам какого-нибудь кафе на Плехановском проспекте и с безразличным видом курить, сплевывая на асфальт вокруг себя ровным полукругом. Я для этой цели покупал дешевые, но крупные сигары "Север", от которых меня тошнило каждой ночью. Я, сдуру, затягивался, не зная того, что дым от сигар чаще всего просто выпускают изо рта в воздух. По крайней мере, мне так говорили знающие люди.
          А кульминацией моего шика был тот момент, когда сигара вынималась изо рта, и окрестности кафе оглашались громким Тарзаньим позывным. Кто его слышал, тот этого не забудет никогда! Я долго тренировался, пока не научился делать это в совершенстве.
          По правде говоря, в таком облике я пробыл не более года в то переходное для меня время, когда никак не мог определиться - супермен ли я, жалкий ли тип, брошенный девушкой, или личность совершенно нетрадиционной сексуальной принадлежности. Мой облик говорил о том, что я стиляга, а остальное мне было все по фигу.
          Но польза от такого облика тоже была - меня так и не приняли в комсомол, хотя я и сам туда не стремился. Когда в школу пришли представители райкома комсомола для "вербовки" учеников в свои ряды, они были в ужасе от моего внешнего вида и намекнули, что такого не грех бы и из школы исключить. И исключили бы, но учился я отлично. Учителя по физике, английскому и латыни (был такой предмет у нас!), правда, нашли выход из положения - они договорились со мной, что я не буду ходить на их занятия, а они ставят мне в четверти пятерки. Выходит, что ученик с таким порочащим советского человека видом на их уроках не присутствовал, и они не несут ответственности.
          Я всегда ненавидел комсомольцев с их наигранно-серьезным видом, райкомовскими словечками: "есть мнение ...", "мы будем рекомендовать ...", "тебе доверили". А, чтобы документы мои приняли на конкурс в ВУЗ (без комсомольского билета это было невозможно), я пошел на подлог. Достав чистый бланк комсомольского билета, я вклеил туда свою фотографию, и горячим, сваренным вкрутую куриным яйцом со снятыми скорлупой и пленкой, проставил себе все печати - и круглую, и "уплачено", пользуясь чужим билетом с жирными печатями. Горячее крутое яйцо прижимается к образцу отпечатка в чужом документе, а потом быстро ставится на нужное место своего документа. Правда, печать "уплачено" получалась из-за своей длины несколько волнистой, но кому до этого было дело!
          Кроме стиляжничества, вторым моим хобби была химия, практическая химия, которой я занимался на кухне, преобразованной в химлабораторию. Удивительно только, как Рива с этим мирилась!

    Химик



          Началось все с пороха. Я прочел где-то, что древние китайцы смешали вместе селитру, серу и уголь, получив при этом порох. И использовали его не в военном деле, а для ракет-шутих (выходит, китайцы и ракеты первыми изобрели, а мы все думаем, что придумал их в тюрьме наш террорист Кибальчич!).
          Я загорелся идеей приготовить порох. Сера и уголь у меня были дома, а вот с селитрой начались трудности. Селитры бывают натриевые, калиевые, аммиачные и еще бог знает какие. Да и в каких пропорциях брать каждого компонента - неясно. Стал рыться в энциклопедиях и нашел-таки. По рецепту знаменитой лаборатории в Шпандау нужно 75% калиевой селитры, 15% серы и 10% угля.
          Начались поиски селитры, которую я неожиданно нашел в магазине для удобрений. Оказывается, калиевая, как и другие, поименованные выше, селитры - прекрасные удобрения! Купил, смешал, со страхом пытаюсь поджечь - не горит. Еле поджег - нет, это не порох! Опять - по энциклопедиям. Оказывается "порох" - от слова "порошок", молоть надо мелко, как пудру, тогда и гореть будет хорошо.
          Сказано-сделано. Купил фарфоровую химическую ступку и стал перетирать в ней компоненты. И когда смесь стала как пыль или пудра (а по-английски порох - именно пудра!), она от приближения спички вспыхнула во мгновение ока, обдав меня облачком дыма. Поэтому и порох этот называется "дымным".
          За порохом пошли ракеты - и шутихи, размером с сигарету, и побольше. Я запускал их с железного балкона, и они, шипя, взмывали в небо, не возвращаясь обратно. Ракеты тоже уметь делать надо: обязательно отверстие по центру, чтобы объем газов все увеличивался, гильзу ракеты надо привязывать к длинной палочке - стабилизатору, чтобы ракета шла вверх, а не кувыркалась. До всего этого я дошел сам, убегая от кувыркающихся и постоянно догоняющих меня ракет.
          И, наконец, мне в руки попала толстая книга Будникова "Взрывчатые вещества и пороха". Вот тут и Рива, и все соседи по дому стали вздрагивать от неожиданных взрывов. Сейчас бы меня немедленно арестовали, как террориста, а тогда я подрывал изготовленные мной дымовые шашки, даже в кинотеатрах. И кричал: "Пожар!". Давку себе представляете? И все с рук сходило!
          Я изготовлял гремучую ртуть, аммонал (столь любимый нашими террористами!), все виды цветных огней и дымов для фейерверков, составы для ослепления ярким светом с магнием (световые бомбы), взрывающиеся от воды составы - мое изобретение.
          Но особенно любимы были два состава - йодистый азот и смесь фосфора с бертолетовой солью.
          Если слить крепкий нашатырный спирт с настойкой йода, то получится черная, как тушь, жидкость. Если дать ей отстояться, а осадок высушить, то получится настолько чувствительная взрывчатка, что срабатывает она даже от прикосновения. Я любил приносить в школу еще сырой йодистый азот (чтобы в кармане не взорвался), и размазывать его по полу возле учительского стола. Особенно классно получалось у историка - Шуандера; он был хромой и одну ногу волочил. Так вот, когда он здоровой ногой наступал, получалось: "Бах!", а когда больную волочил: "трах-тах-тах-тах!". Умора!
          Смесь красного фосфора с бертолетовой солью я тоже готовил в сыром виде. Все мои подражатели, которые пытались смешивать компоненты в сухом виде, подрывались тут же и получали ожоги. А если смешать в сыром виде, а потом высушивать, получался шедевр. Смесь, взятая в щепотку, взрывалась, если потереть пальцами. Сильный хлопок и густой дым от этого взрыва, к удивлению, не повреждали пальцев. Я пользовался этим составом против своих соперников по штанге на тренировках. "Случайно" размазывал еще сырую смесь на помосте перед подходом соперника. Смесь, особенно замоченная на спирту, высыхала, пока соперник готовился: затягивал пояс, разминал мышцы, натирался тальком и т.д. Рывок, разножка, взрыв, дым - штанга летит вниз, а соперник со страху - в раздевалку! Конечно, все рано или поздно раскрывалось, меня били, но потом выпрашивали-таки по кусочку взрывчатки для личного пользования.
          После взрывчаток я занялся светящимися составами, которые приготовлял обжиганием негашеной извести с серой и добавлением микроскопически малых количеств висмута. Порошок разводил в бесцветном лаке и разрисовывал, например, скелет с черепом на старой одежде. А потом, переодевшись в эту одежду, встречал соседей у ворот вечером. Лампочек-то у нас ни у ворот, ни на лестницах, отродясь не было. А на юге темнеет быстро! Вот и оглашали двор визг и крики припозднившихся соседей. Особенно недовольны были беременные женщины и дети.
          Ну, а под конец своей химической карьеры я всерьез занялся ядами и "запретными" препаратами. Все началось с опия. Удивительно, но в годы моего детства и юношества опий почти свободно продавался в аптеках. "Таблетки от кашля" по 3 тогдашние копейки за пачку, состояли из порошков опия и соды. Только ленивый (каким я не был!) мог не растворить эти таблетки в воде и не выцедить на промокашку черный порошок опия. И вот зевающий аптекарь спокойно продавал школьнику 100 (!) пачек "таблеток от кашля" с опием, а тот, то есть я - приготовлял из них наперстка два порошка опия. Растворял этот порошок в одеколоне или другом спирту и пропитывал этим раствором табак в папиросах. После просушки я курил такие папиросы и даже угощал других. Ловили кайф. Я, например, мог представить себе любую девушку, которая приходила ко мне в комнату и раздевалась...Получалось очень натурально! Но почему-то к опию я не привык, даже остался целый спичечный коробок этого порошка, куда он потом делся - не помню. Просто диву даешься - почти даром продавали в аптеках опий - и ни одного наркомана я лично не видел. Да и сам не стал таковым.
          Потом занялся я мухоморами. Это только говорят, что они ядовиты. В энциклопедиях написано, что нет, только могут вызвать галлюцинации - "глюки". Я верил энциклопедиям, собирал красные мухоморы, сушил их, а затем варил или настаивал на спирту порошок. Или просто поедал сырыми два-три небольших свежих мухоморчика. "Глюки" были цветными и очень воинственными. Хотелось боя, драк, и в таком роде. Хорошо, что я эти мухоморы ел не перед школой, а то бы перебил всех своих обидчиков! А не ел я их перед школой потому, что вместе с глюками, наступал и понос, который в школе был для меня совершенно неприемлем. Привычки, как известно, мухомор не вызывает, и это развлечение я тоже оставил.
          А подконец я занялся ядами. Синильную кислоту и цианистый калий я легко приготовлял из фотохимикатов - красной и желтой "кровяной" соли. Не буду рассказывать как - яды эти очень сильные, и вряд ли стоит их готовить. А потом стал изучать алкалоиды и набрел на описание яда шпанских мушек. Эти симпатичные зеленые жучки обитают весной на сирени и других пахучих растениях. Жучки эти семейства нарывников, есть и множество других подвидов - красные в полоску, например, очень распространенные на юге. Если их высушить, растереть в порошок, а порошок этот растворить в пропорции 1:10 в спирту, то получалось "приворотное зелье" - кантаридин. Это "зелье" использовали в старину для соблазна девушек - до пяти капель в вино, и, считай, девушка твоя, ей очень трудно будет удержаться от возникающего при этом либидо. Но беда в том, что свыше пяти капель это "зелье" представляет собой смертельный яд. Забегая вперед, я могу сказать, что это я почувствовал на себе.
          Я собирал этих жучков на горе св. Давида в Тбилиси, морил эфиром, сушил, растирал в порошок, растворял в спирту. Пробу производил на девушках из нашего класса, угощая их конфетами с кантаридином. Спустя урок они обычно покидали школу, ссылаясь на недомогание. Судя по слухам, они рассказывали подругам о необыкновенном сексуальном желании, почему-то возникшем в классе. С конфетами они это желание не связывали.
          Моей сверхзадачей было, используя эту настойку шпанских мушек, соблазнить девушку, и не любую, а конкретную, подступиться к которой иными способами не получалось.

    Знакомство с Фаиной. Сухумские трофеи. Поражение Минаса



          Вот этой конкретной девушкой, вернее девочкой, стала моя соседка Фаина. Ее родители - отец Эмиль (Миля) и мать Зина с дочкой и малолетним сыном поселились недавно в нашем доме этажом ниже нашего, и их комната была точно под моей. В 1954 году весной, Фаина, тогда 12-летняя девочка, нанесла свой первый визит к нам в квартиру.
          Звонок, я открываю дверь и вижу на пороге ангелочка - толстая золотая коса с бантом, голубые глаза, брови вразлет, пухлые розовые губки, слегка смуглая персиковая кожа. - Я знакомлюсь со всеми соседями! - объявила девочка-ангелочек, - меня зовут Фаина, мы недавно поселились у вас в доме, - девочка, не ожидая приглашения, вошла на веранду. Я стоял, как истукан у дверей не в силах пошевелиться - настолько поразил меня облик этой девочки. Она, как будто, вошла не в двери, а прямо в мой организм, захватив его сразу как сонм болезнетворных микробов. Вот, оказывается, что называется "любовью с первого взгляда"! Болезнетворные микробы поразили в первую очередь мои ноги - я лишился возможности свободно передвигаться. Ноги не сгибались в коленях, одеревенели, и я отошел от двери как на ходулях.
          Из комнаты вышла бабушка, приветливо встретила Фаину:
          - Нурик, смотри, какая красивая девочка пришла к нам в гости! Наверное, она станет твоей невестой! Да ты отойди от двери, встреть девочку, проводи ее в комнату!
          Я весь зарделся, на непослушных ногах отошел от двери и вслед за Фаиной зашел в комнату. Бабушка поила Фаину чаем с вареньем, расспрашивая, кто ее родители. Отец оказался рабочим-гальваником, мать - домохозяйкой. Заранее замечу, что довольно странно для еврея - рабочий вредного производства, вдобавок - пьяница и дебошир. Чуть ли ни каждый день он приходил домой пьяным и бил жену Зину, которая кричала истошным голосом. И у таких родителей - царственной красоты дочь!
          Фаина сразу же почувствовала мое смущение, правильно его поняла, и теперь смотрела на меня взглядом победительницы, сквозь слегка приспущенные веки.
          Бабушка опытным взглядом оценила ситуацию и, как бы невзначай, спросила:
          - Нурик, а Жанна сегодня должна к тебе прийти?
          Жанна, дочь наших знакомых, уже не была у нас несколько лет, и я чуть было не спросил, о какой Жанне идет речь.
          Но Фаина опередила меня:
          - А она красивая? - тут же спросила она у бабушки.
          - Да, конечно, - подначила она Фаину. Фаина громко вздохнув, перевела тему разговора - ну, прямо как в сценарии водевиля! Эта девочка была прирожденная кокетка! Она поинтересовалась, где я учусь - в какой школе, каком классе и т.д. Узнав, что я отличник, она деловито заметила:
          - Значит, будешь помогать мне делать уроки!
          В практичности ей отказать было нельзя. Всю весну я решал за нее задачи, собирал гербарии, делал еще что-то. Она командовала мной со знанием дела. Например, сажала меня делать ее уроки, а сама заявляла:
          - А я пойду играть во двор, и чтобы к моему приходу все было готово!
          Я, как китайский болванчик, только кивал головой. К лету я уже был безнадежно влюблен в Фаину. Я видел ее в фантастических снах и нередко вечерами плакал в подушку, вспоминая ее. Рано плакал, слабак! До настоящих слез было, действительно, еще далеко.
          Летом я, как обычно, поехал с мамой в Сухуми. Уже начав заниматься штангой, я нашел в доме деда себе настоящую и верную подругу - старинную двухпудовую гирю. Все дни подряд я занимался с ней, научился не только "выбрасывать" ее на вытянутую руку, но и выжимать ее, и даже жонглировать ею. Моей первой мечтой было победить дядю Минаса, отца Ваника.
          Надо сказать, что дядя Минас был большим "трепачом". Достаточно сильный, хотя и худой мужчина лет тридцати пяти, он был ненавидим всеми соседями. Ведь он не только гулял от своей красивой и безропотной жены Люсик, родившей ему двух детей - Розу и Ваника, но пил, и даже бил Люсик, которая, в отличие от Зины, не издавала ни стона при этом. Но все равно все знали о побоях. Более того, поговаривали, что у Минаса была еще и вторая жена в Осетии, что было совершенно недопустимо с точки зрения морали соседей, а особенно соседок.
          Любимым шоу дяди Минаса было поднимание двухпудовой гири (которую, кстати, он мог только "выбрасывать", но не выжимать!) на потеху всем высыпавшим на веранды соседям. Шоу обычно начиналось так:
          - А не попробовать ли нам размять косточки! - риторически и громко говорил сам себе Минас, вылезая из-под "Мерседеса". - А то еще, чего доброго станешь послабее Погоса! Погос-джан, хватит тебе туфли чинить, все равно денег твоей Тамаре не хватит, выходи, поднимем по-мужски гирю! - обращался он к своему брату, хилому сапожнику Погосу.
          Погос что-то верещал в ответ, но выходил. В круг собиралось несколько мужчин с "того двора" - Мишка-музыкант, старый Арам, Витька-алкоголик, безногий Коля - тоже сапожник. Собирались в круг и мальчишки - конечно Ваник, Гурам, Вова-Пушкин (прозванный так из-за сходства с поэтом), и другие ребята. Ваник, тужась, подтаскивал из гаража двухпудовую гирю, и шоу продолжалось.
          А ну, Погос-джан, покажи нам, как надо правильно поднимать гирю! Тамара, прикажи своему мужу поднять гирю, что он не мужик, что ли?
          Тамара визгливо отвечала, чтобы Минас отстал от нее и Погоса, а дядя Минас заключал:
          Не мужик, значит! А кто же тогда детей тебе заделал, Тамар-джан? Может кто-нибудь из вас хочет поднять? - Минас обводил глазами мужиков вокруг; ну Коле не предлагаю - у него ног нет, но остальные-то с ногами, руками, даже еще кое с чем! Выходите, мужики!
          Но никто не выходил. Тогда дядя Минас с нарочитым трудом выбрасывал несколько раз гирю правой, потом левой рукой, отдыхал и повторял упражнение снова. Когда надоедало, приказывал Ванику затаскивать гирю в гараж, приговаривая:
          Да, надо тренироваться, а то скоро стану таким же дряхлым, как мой дорогой Погос!
          Шоу заканчивалось, все расходились. Я наблюдал это шоу обычно со своего железного балкона и лелеял жгучую мечту - посрамить дядю Минаса посреди всего двора.
          За лето я порядочно "подкачался" и даже выпросил гирю себе в подарок. Бабушка сперва заартачилась, дескать, гиря самим нужна, взвешивать что-то. Тетя Татуся убеждала ее отдать мне никому не нужную железку, но бабушка стояла на своем. Тогда я нашел блестящее решение этого, а заодно и другого, не менее важного вопроса.
          Вокруг дедушкиного двухэтажного дома вилась огромная виноградная лоза, доходящая до второго этажа и даже до крыши. Лоза исправно плодоносила и давала литров сто вина. Чтобы ветви винограда не падали, вся лоза была крепко привязана к деревянной веранде дома одним куском толстого шнура, в котором я, как знаток взрывчатки, узнал бикфордов шнур. Бикфордов шнур - это полый водоупорный шнур, полость которого заполнена дымным порохом. Один сантиметр длины шнура горит ровно секунду.
          Одним концом бикфордов шнур засовывают в гильзу капсюля-детонатора, отрезают нужную длину шнура, вставляют капсюль во взрывчатку - пакет, мину, шашку и т.д. Когда придет время подрывать заряд, поджигают конец бикфордова шнура, который, кстати, может гореть даже в воде, и рассчитав время до взрыва (по длине шнура), удаляются. Дойдя до капсюля, пламя поджигает его, где находится особая - инициирующая взрывчатка, например, гремучая ртуть. Она от пламени не горит, а детонирует - очень быстро взрывается, и детонация эта подрывает заряд взрывчатого вещества. А иначе ни аммонал, ни тол, ни другую взрывчатку взорвать невозможно - ни пламя, ни удар, ни даже, выстрел ее не возьмут. Толом из снарядов даже печки топят, как углем, без опасения, что он взорвется.
          Не могу понять только, для какой цели виноградник был связан бикфордовым шнуром. Скорее всего, никто не знал, что это за шнур, приняли его за крепкую веревку. За обедом, когда за столом сидела вся семья, я многозначительно спросил бабушку, знает ли она, чем привязан виноградник к дому. Все были в полной уверенности, что веревкой.
          - Тогда посмотрите, чем у вас обмотан весь дом, - сказал я, тут же отрезал ножом от конца шнура кусок и на виду у всех поджег его спичкой. Шнур зашипел как змея, из конца его вырвалось пламя и дым; так продолжалось до тех пор, пока пламя не вырвалось из другого конца, и шнур погас. Впечатление было потрясающее. Бабушка схватилась за голову:
          Выходит, от любой спички или папиросы у нас может быть пожар? - спросила она.
          - Да, - серьезно ответил я, - и попытайтесь вспомнить, кто и когда обвязывал виноградник этим шнуром. Вероятнее всего, это сделал враг народа, который таким образом хотел уничтожить гордость Абхазии! - и я кивнул в сторону ничего не подозревающего дедушки, который плохо видел и слышал, и даже не заметил страшного опыта со шнуром.
          Что теперь делать? - испуганно спросила у меня бабушка.
          - Думаю, - важно продолжал я, - что никому об этом нельзя говорить ни слова. Еще дойдет до НКВД, спросят - откуда бикфордов шнур, кто обвязывал - не отстанут, пока кого-нибудь не арестуют. Лучше всего я вечером, когда никто не видит, сниму этот шнур и заменю его обычной бельевой веревкой. А шнур тихо унесу, привяжу к нему камень и утоплю в море - брошу с пристани, и поминай, как звали!
          Мысль моя всем понравилась, и план был исполнен. Только шнур оказался не в море, а в моем чемодане.
          В благодарность за спасение дома и гордости Абхазии, бабушка назвала меня умницей и согласилась подарить мне гирю, тем более, что я туманно намекнул и на то, что враги народа часто маскируют мины под гири.
          Уезжая домой, я с удовольствием нес в правой руке дареную гирю, а в левой - чемодан с бикфордовым шнуром. Это были настоящие царские подарки для меня!
          Теперь надо было дождаться того момента, когда сам дядя Минас начнет свое шоу с гирей. Я постоянно выходил на железный балкон и смотрел вниз на "Мерседес", из-под которого были видны только ноги дяди Минаса. И вот - долгожданное:
          - Погос-джан, хватить тебе туфли чинить, всех денег не заработаешь!
          Я стремглав кинулся вниз по лестнице и через пару минут был в кругу уже знакомых нам персонажей. Мой визит не остался незамеченным. Мне показалось, что дядя Минас был даже польщен тем, что зрителей у него прибавилось, и что я стану еще одним свидетелем его триумфа.
          Нурик-джан, я рад тебя видеть во дворе, совсем ты нас с Ваником забыл. Загордился! Наверное потому, что на великого писателя стал похож!
          Видя мое недоумение, Минас пояснил:
          - На Гоголя Николая Васильевича - такие же длинные волосы, а особенно - нос! Что-то, Нурик-джан, нос у тебя последнее время вытянулся!
          -Ты даже не представляешь себе, Минас-джан, как нос у тебя самого скоро вытянется! - так и хотелось сказать мне, но я воздержался.
          И вот после обычной преамбулы, дядя Минас выбросил гирю правой, потом левой рукой и присел на табурет отдохнуть.
          Настало мое время.
          - Что-то сдается мне, дядя Минас, что гиря-то у вас легкая какая-то! Может она пустая внутри, или "люменевая"? (Я намеренно употребил его манеру говорить, чтобы поиздеваться над ним).
          -Что ж, Нурик-джан, подойди, попробуй поднять эту люменевую гирю! Только Ваник-джан, принеси из дома горшок, боюсь, что он может кому-то понадобиться! - все осклабились на грубую шутку Минаса.
          Я подошел к гире и несколько раз легко выбросил ее и правой и левой рукой. Затем, так же легко, выжал гирю и правой и левой. Была немая сцена, как в "Ревизоре" моего "двойника" Гоголя.
          - Да, дядя Минас, морочили вы голову людям пустой гирей, - начал я издеваться над бедным Минасом, такой только жонглировать надо! - и я несколько раз подкинул гирю вверх, вращая ее, и подхватывая то правой, то левой рукой.
          Минас стоял растерянный, не понимая, как и поступить. Но тут послышался скрипучий голос Погоса:
          - Минас-джан, что же ты нас так бессовестно обманывал, выходит - гиря-то пустая, ее ногой футболить можно, как мяч.
          - Да, подхватил Мишка-музыкант, я такую надувную гирю в детстве в цирке видел. Силач с трудом ее поднимал, а "Рыжий" ногой зафутболил ее прямо в верхние ряды!
          Народ заржал, веранды ликовали.
          - Минас-джан, Ваник горшок принес, кому его подавать? - не унимался Погос. Народ заржал с новой силой.
          Глаза Минаса горели недобрым огнем. Он сделал выпад в сторону Погоса и с силой залепил ему затрещину.
          - А ну, расходитесь, бездельники, мне работать надо! Ваник, убери эту железку подальше! - и дядя Минас спешно залез под свою машину. В мою сторону он даже не посмотрел.
          С тех пор я заделался "хозяином" двора. Мне подавали табурет, когда я спускался во двор. Вокруг меня собирался народ, когда я сбрасывал свою гирю с железного балкона, чтобы позаниматься ею. Гиря хлопалась о землю с такой силой, что люди вздрагивали.
          - Да, видно, что эта гиря настоящая, чугунная! Не пустая, как некоторые! - тихо комментировал Погос, с опаской поглядывая в сторону ног Минаса, торчащих из-под "Мерседеса". Ваник демонстративно поворачивался к нам спиной или уходил домой.
          Скоро я приволок во двор и штангу. Йоска Шивц, пересматривая спортивное хозяйство зала, нашел в коптерке старую ржавую штангу с побитыми чугунными блинами, которую хотел, было, выбросить. Я упросил подарить ее мне. Привел в помощь дворовых мальчишек (зал, как я уже говорил, был вблизи дома), подсунули гриф и блины под ворота стадиона, на улице собрали штангу снова, надели замки. Затем, ухватившись за гриф все вместе, покатили ее по дороге с криком: "Хабарда!" ("Поберегись, разойдись, дай дорогу!" на каком-то из кавказских языков, термин, понятный каждому на Кавказе). Штанга грохотала, как тяжелый каток, вызывая страх и уважение разбегающихся в сторону прохожих.
          Во дворе был пустующий закуток, где раньше дворник Михо хранил свой инструмент. Теперь, когда двор зарос бурьяном, подметать его стало необязательно, и закуток пустовал. Дверь была крепкая, окованная железом. Я подобрал большой амбарный замок, запер штангу в закутке, громко сказав при всех:
          - Увижу, кто балует с замком, прибью!
          Так я устроил во дворе филиал зала штанги. Моими постоянными зрителями были дворовые мальчишки, восхищенно наблюдавшие за упражнениями с тяжелой штангой. Особенно преданным зрителем был мальчик лет двенадцати - Владик, житель "того двора". Он жил в каморке вдвоем с мамой - молодой красивой женщиной - Любой, вслед которой обычно смотрели все наши мужчины, пока она, покачивая бедрами, проходила через наш двор, следуя на свой "тот двор".
          Владик для своих лет, был достаточно крупным мальчиком, с красивой фигурой и смазливым лицом. Белокурые, почти белые волосы, голубые глаза, пухлые губы, нежная, слегка обветренная кожа. Мальчик стал, буквально, моей тенью, он провожал меня на стадион, сидел во время тренировки на полу в углу зала, наблюдая за спортсменами. Затем шел за мной домой и оставался во дворе до вечера. У себя в каморке он почти не сидел, все свободное время он играл во дворе. Надо сказать, что и Фаина, которая была чуть постарше Владика, тоже почти весь день пропадала во дворе, дружила с дворовыми мальчишками. Остальные девочки, живущие в нашем доме, появлялись во дворе редко.
          Я, как и весной, продолжал помогать ей с уроками, но отношение ее ко мне становилось все безразличнее. Не помогало, ни мое "руководящее" положение во дворе, ни всеобщее восхищение дворовых детей моей силой. Я стал подозревать, что она увлеклась одним из мальчиков, живущих на первом этаже дома - Томасом.
          Она постоянно следила за Томасом, и стоило ему появиться во дворе, как Фаина начинала громко смеяться и вертеться вокруг него. Томас был ровесником Владика, и, стало быть, моложе Фаины. Худенький, чернявый мальчик небольшого роста, разговаривающий, в основном, по-грузински. Чем он привлек внимание красавицы - Фаины?
          Я любил Фаину все сильнее, и ее безразличие просто убивало меня. Целые дни я думал о ней и о том, как привлечь к себе ее внимание. Бабушка видела мои страдания, но не знала, как помочь мне. Мама же считала все мои увлечения "блажью" - и штангой, и Фаиной; она как-то не воспринимала меня самого и мою жизнь всерьез, и мало интересовалась моими делами.

    Соседи



          Сведения о нашем доме и дворе были бы далеко не полным, если не сказать о соседях. Ну, не обо всех, конечно, а о наиболее заметных личностях. О Риве я уже не буду говорить - она уже стала не соседкой, а как бы членом семьи. Коммуналка иногда роднит людей. Но что можно интересного сказать, например, о двух пожилых сестрах-учительницах, живших на втором этаже в одной комнате, честно и добросовестно работавших всю жизнь, так и не вышедших замуж? Да ничего, скукотища одна! Или о дочери священника с первого этажа, которая была соблазнена провинциальным фатом, родила сына Гурама и воспитывала его, работая на заводе. Так дожила до старости, умерла, и не было ее не видно и не слышно. Нет, нет и еще раз нет, грустно и скучно вспоминать об этом! Давайте, лучше поговорим о веселом.
          Я опишу один день из жизни нашего дома, и таких дней в году было если не 365, то, по крайней мере, 300.
          Немного о доме. Наш дом был построен богатым евреем Раминдиком (это его фамилия) в 1905 году. Дом имел форму подковообразного магнита в плане. В дуге магнита - проход и ворота. Вся внутренняя поверхность магнита в остекленных верандах. Потолки - около 4-х метров, первый этаж - высокий. Третий этаж - на высоте современного пятого.
          Большевики (или коммунисты?) отобрали дом у Раминдика. Дочери Раминдика - Севе Григорьевне, оставили комнату на втором этаже. Это была безумно разговорчивая еврейка, в моем детстве, я ее помню уже лет шестидесяти. Беда, если Сева Григорьевна поймает вас во дворе или при выходе из дома - тогда она немедленно схватит вас за пуговицу и начинает рассказывать в таком роде:
          Вот наш Лева, он же - гений, весь Челябинск - а он живет в Челябинске - говорит об этом, нет, вы просто не знаете нашего Леву, вы бы не то сказали ... - и пуговица отвинчивается от вашего пальто, пиджака или рубашки.
          Сева Григорьевна, вы оторвете мне пуговицу!
          Дело в не этом! - перебивает дочь Раминдика, - если бы вы знали нашего Башкирова, вы бы не то сказали (известный музыкант Башкиров действительно приходился дальним родственником Раминдикам) - весь мир знает нашего Башкирова, он же гений, гений!
          Сева Григорьевна, я опаздываю на работу!
          Дело не в этом! - отмахивается она и продолжает говорить.
          Наконец, наш домоуправ Тамара Ивановна, которая всегда была на своем посту - на балкончике в самом центре дома-магнита, кричит зычным голосом:
          Сева, оставь человека в покое, вот идет Роза Моисеевна, лови ее, она с тобой поговорит!
          И Сева Григорьевна, выставив руку-ухват для очередной пуговицы, бежит ловить Розу Моисеевну.
          С Севой Григорьевной связан еще один эпизод, ставший "притчей во языцех" для соседей. У нее хранились облигации займа "восстановления и развития", на которые советская власть обязала подписаться ее сына - коммуниста. На предприятиях существовали своего рода коммунисты-провокаторы, которые, выступая на партсобраниях, обязывались подписаться - кто на годовой, а кто и на больший заработок. Их "почин" тут же распространяли на весь коллектив, а самого провокатора тайно освобождали от подписки. Так вот, сын Севы Григорьевны уехал жить и работать в Баку, а бесполезные облигации оставил на хранение маме. Но дочь Раминдика, видимо по старинке, верила, что советские ценные бумаги дадут-таки доход, и бережно хранила их, оберегая прежде всего от соседей по коммуналке.
          Так как она часто меняла места хранения (то зашивала в матрас, то засовывала под комод и т.д.), то однажды, она сама позабыла, куда же запрятала советские "ценные" бумаги. Сева Григорьевна, конечно же, решила, что их украли соседи, и подняла страшный крик на весь дом. В поисках облигаций участвовали все "авторитетные" соседи, включая, конечно же, и Тамару Ивановну. Наконец, "ценные" бумаги нашли где-то в двойном дне платяного шкафа, а Сева Григорьевна тут же побежала на почту и дала сыну телеграмму в Баку:
          "Что пропало то нашлось не беспокойся тчк мама".
          На что сын, не ведая ни о чем, шлет телеграмму Севе Григорьевне в Тбилиси:
          "Мама телеграфируй здоровье тчк Фима"
          Конечно же, все стало известно соседям и те, желая поддеть Севу Григорьевну, постоянно спрашивали у нее:
          - Ну, "что пропало, то нашлось", Сева Григорьевна?
          - Дело не в этом! - следовал универсальный ответ.
          Живя над самым проходом-проездом в дом, Тамара Ивановна контролировала весь дом и двор. Бабушка прозвала ее "вахтером".
          - Вы к кому идете? - спрашивала она проходящего незнакомца.
          - К Розе Моисеевне! - например, отвечал он.
          - Розы Моисеевны нет дома, вот с ней беседует Сева Григорьевна, идите лучше освободите ее.
          Этой Тамаре Ивановне я обязан своей жизнью, я об этом еще расскажу.
          Часов в десять утра соседи выходят на веранды, раскрывают окна, и, опершись на подоконник, высовываются наружу. Идет активный обмен мнениями.
          - Я сон собака видел, - рассказывает попадья с первого этажа Мариам-бебия (бабушка Мариам) свой сон соседке напротив Пепеле (Пепела - имя, но в переводе с грузинского означает "бабочка"). Мариам-бебия плохо говорит по-русски и путает род, падеж, число, склонение, спряжение и т.д., и продолжает, - так бил ее, так бил, что убил совсем!
          Поясню, что это означает: "Я во сне собаку видела, так била ее, что убила совсем".
          Смачно зевнув, Мариам-бебия отправляется досматривать свой сон, а Пепела уже возмущенно рассказывает соседям с третьего этажа напротив:
          - Вы представляете, госпожа Елизавета, наш Ясон так сильно избил собаку, что животное погибло!
          Елизавета Ростомовна Амашукели (Амашукели - княжеская фамилия; сама Елизавета или "тетя Лиза" - подруга моей бабушки и главная соперница ее по победам над кавалерами в светских салонах дореволюционного Тбилиси) с французским прононсом сообщает всему дому:
          - Наш Ясонка, совсем сошел с ума! Нет, подумать только, поймал бедную собаку и забил ее насмерть! Возмутительно!
          Ясон, старый высокий железнодорожник, болевший болезнью Паркинсона в ранней стадии, не успел пройти через пост "вахтера", как был ею допрошен:
          - Ясон, ты что, на старости лет с ума свихнулся, за что ты собаку убил?
          Идет длительное выяснение вопроса, старый и добрейший Ясон плачет, у него трясутся руки, он и мухи-то за свою жизнь не обидел, а тут - на тебе - убил собаку!
          Будят Мариам-бебию, и та с трудом вспоминает, что видела во сне собаку ... и так далее. Все выясняется, Ясон, плача, уходит домой. Мариам-бебия, так и не поняв сути дела, отправляется смотреть сны дальше, а тетя Лиза - культурно, как подобает княгине, критикует Пепелу за дезинформацию - что спутала "я сон" с именем Ясон.
          Наступает жаркий день. Дети-дошкольники вот уже часа три носятся во дворе. Их начинают звать домой полдничать:
          - Гия, иди какао пить! - зовут воспитанного мальчика Гию его культурные родители-грузины со второго этажа.
          - Мера-бик! - с французским проносом зовет тетя Лиза своего внука Мерабика, - хватит бегать, иди, попей молока и отдохни!
          Рива, уже благополучная замужняя женщина "Римма Арониевна", зовет свою племянницу Ларочку:
          - Ларочка, иди кушать: у нас сегодня икра,балык, какао ... Рива не успевает закончить, как ее перебивает громовым голосом Гурам с первого этажа:
          -Ты еще весь меню расскажи, чтобы у других слюнки текли!
          Возбужденный этими призывами неработающий пьяница дядя Месроп (это армянское имя такое) зовет своего немытого сынишку Сурика (это не краска, а тоже такое армянское имя, полностью - Сурен):
          - Сурык, иды кофэ пыт!
          Бедный Сурик, не видавший за свою жизнь даже приличного чая, изумленный тем, что ему предлагают какой-то неведомый кофе, тут же подбегает к дверям халупы дяди Месропа во дворе. Но тот вручает Сурику грязный бидон из-под керосина и сурово приказывает:
          - Иды, керосын принесы!
          И несчастный Сурик, так и не узнавший вкуса кофе, плетется за угол в керосиновую лавку ...
          Наступает вечер. Самый ранний вечер - пять часов. Четыре часа - это еще день, а пять - уже вечер. Возвращаются мужья с работы. Эмиль и Арам живут на одном этаже - втором, под нами, и работают в кроватной артели вместе. Вместе и пьют чачу после работы.
          Ах вы, пьяницы! - сперва слышен зычный голос "вахтера", а затем уже появляются фигуры Эмиля и Арама, поддерживающих друг друга. С трудом они взбираются по лестнице, и - чу! - слышен звук удара по чему-то мягкому и визг Зины. Комната Эмиля по коридору первая, вот Зина и завизжала первой. Арам еще с минуту плетется, ударяясь о бока веранды, до своей комнаты, и вот уже слышны глухие удары Арамовых кулаков о бока его жены Маро, и ее сдержанные стоны. С Эмиля и Арама начиналось обычно в нашем дворе традиционное избиение жен. Зина-то бойкая, она и сама сдачи даст, и за избиение утром денег с мужа возьмет. Еще бы - Эмиль - участник войны, член партии - боится огласки. А с беспутного Арама взятки гладки. Маро с детьми бежит наверх к нам. Бабушка прячет их на шатающийся железный балкон, и те в страхе ложатся на металлический пол.
          Арам (метр пятьдесят ростом, пятьдесят кило весом) соображает, где семья, и тоже поднимается к нам. Бабушка приветливо открывает дверь и ему.
          Где Маро? - свирепо вращая глазами, голосом средневекового киллера, вопрошает Арам.
          Арам-джан, здравствуй, дорогой, заходи, сколько времени мы не виделись! - приглашает его бабушка. Арам заходит и садится на кушетку у двери. - Для чего тебе Маро? - спрашивает бабушка.
          Я у нее кров пыт буду! - заявляет Арам.
          Арам-джан, а как ты будешь у нее кровь пить? - интересуется бабушка.
          Арам открывает рот, соображает что-то, и потом поясняет:
          Я ей горло рэзат буду и кров пыт! - уже устало разъясняет Арам.
          А за что, Арам-джан? - не отстает бабушка.
          Семь дней работал, семьсот рублей заработал, семь индюков купил, принес Маро, а она ...- и Арам устало завращав глазами, закрывает их, и, храпя, падает на кушетку. Арам был помешан на цифре семь... Через несколько минут Маро с детьми, поднимут спящего щупленького Арама с кушетки, поволокут домой, уложат спать, и заботливо укроют одеялом.
          Идет битье жен и на первом этаже напротив. Там живет очень толстая, килограмм на сто сорок, армянка и ее муж, тоже армянин, но которого никто никогда не видел. Фамилии их тоже никто не знал, да и имен тоже - жили они обособленно. Кто-то называл ее просто - "толстая женщина", ну а бабушка придумала ей кличку "Мусорян". Когда "толстая женщина" садилась у окна, то начинала интенсивно есть, а шкурки, кости, кожуру и прочие отходы бросала на двор прямо под окном. Вокруг нее вечно был мусор, отсюда и "Мусорян". У нее с мужем был малолетний сынок по имени "Баджуджи" (прости Господи!). Так он первым реагировал на мощные удары мужа по телу г-жи Мусорян. Сама же г-жа Мусорян не кричала, потому, что, во-первых, кричать ей было лень, а во-вторых, нужно быть Майком Тайсоном, чтобы пронять ударами столь мощное тело. Зато Баджуджи орал так, что глушил все остальные крики и шумы.
          И во дворе битье жен идет полным ходом. Старую партийную работницу, чуть ли не соратницу Клары Цеткин и Розы Люксембург, бьет старый же ее муж, довольно темная личность; идет ругань на идиш, так как оба - евреи. Дядя Минас, если он не у второй жены, бьет скромную и молчаливую первую жену; Витька-алкаш за неимением жены, бьет сестру Нелю. Только хилый сапожник Погос не бьет свою жену, потому, что бьет она его - почему мало денег заработал?
          А когда уже становилось совсем темно, безногий сапожник Коля с "того двора", пьяный в дым, начинал с отчаянным матом пробираться домой по неосвещенному ночному двору, и конечно же, обязательно попадал в какую-нибудь яму. Продолжая матюгаться, он все-таки выбирается из ямы, доплетается до своей будки, и идет обратно, волоча тоже уже пьяненькую свою женушку Олю. Он доводит ее до ямы и снова падает в нее - на сей раз уже умышленно. Теперь же он, отчаянно костыляя (костылем, разумеется!) свою Олю, заставляет ее поднять его и доволочь до дому.
          Самое же ужасное завершение дня нашего дома заключалось в явлении Вовы. Вова - это особая судьба. Добропорядочные грузины, муж и жена Картвелишвили, не имея детей, усыновили ребенка, рожденного русской женщиной в тюрьме. Женщина умерла при родах, а Картвелишвили взяли родившегося малыша. Уже с детства было видно, что голубоглазый блондин Вова - не грузин, а гораздо более северной нации. Хулиганил Вова с детства, а годам к двадцати, став, буквально монстром, стал пить запоем и чудить. Силы он был немеренной - когда я, пытаясь его как-то успокоить, стал рядом с ним, то он, ухватив меня за ворот, поднял одной рукой от пола и заглянул в глаза. Я увидел совершенно круглые белые глаза, дикую остекленевшую улыбку бравого солдата Швейка, и уже считал себя выброшенным в окно с третьего этажа (а жил Вова на третьем этаже напротив нас). Но Вова произнес только: - Это ты, Нурик? Тогда иди на ...! - и опустил меня на пол.
          Родители не выдержали такого сыночка и тихо умерли один за другим. А Вова, оставшись один, начал чудить по-серьезному. Обычно он уже поздно вечером, почти в белой горячке, начинал перелезать к себе домой снаружи, через веранды и карнизы. Он пробирался, разбивая по дороге все окна, раздеваясь и скидывая вниз одежды. Как ему это удавалось - один Бог знает! Балансируя на карнизе и держась одной рукой за подоконник, Вова другой рукой бил стекла и сдирал с себя одежды. Кровь лилась на карниз, окна, и висевшее внизу соседское белье.
          - Я с-сошел с-сума! - орал при этом Вова нечеловеческим голосом.
          Его мечтой было перелезть по бельевой веревке, перекинутой через блоки, на противоположную сторону к "культурным" Амашукели и, видимо, устроить там погром. До них было метров пять-семь пропасти, и он собрался переползти эту пропасть по веревке.
          Конечно же, узнав об этих намерениях, Амашукели тут же резали веревку. Потом днем вновь перекидывали, и так продолжалось до тех пор, пока однажды ее не успели перерезать. То ли поздно спохватились, то ли их не было дома, но стокилограммовый пьяный Вова, ухватившись за веревку, тут же, по законам механики, оказался висящим на руках в центре пропасти - в самом нижнем углу образовавшегося веревочного треугольника.
          Соседи, естественно, все высыпали на веранды и разом ахнули. Что делать? Тянуть за веревку, пытаясь перетащить Вову, как белье, на другую сторону, бесполезно - он занимал устойчивое нижнее положение. Оставалось кидать на асфальтовое покрытие двора под Вову матрасы, но почему-то никто не хотел начать это первым.
          Картина, которую я увидел, когда меня криком позвали к окну, была фантастической. На фоне темных окон веранд, мыча что-то, висит на вытянутых руках, держась за натянутую, как струна веревку (и как только она не лопнула?) толстый и пьяный Вова. Я понимал, что это продлится две-три минуты, не больше ...
          И тут вдруг прямо под Вовой спокойной походкой, не ведая о, буквально, нависшей над ней смертельной опасностью, проходит наша соседка Валя. Увидев высунувшихся из окон всех соседей, непонятно почему молчащих и с дичайшими выражениями лиц, Валя от изумления остановилась на самом опасном месте. Соседи в панике молча замахали ей руками, а она ничего не понимая, стала озираться вокруг. Наконец, увидела что-то нависшее над ней и сделала пару шагов вперед. И тут же руки Вовы разжались, и он, молча, рухнул вниз.
          Вах! - одновременно произнесли десятки губ, и это громовое "Вах!" совпало с ударом тела о землю. Вова пролетел в метре от Вали; падал он вертикально, и тело его отскочило, наверное, на метр вверх после удара о землю. У кого нашлись силы и мужество подойти поближе (я испугался это сделать), увидели, что Вова лежал на боку, дышал равномерно, казалось даже, что спал. А на нижней половине его лица, висела, простите, сопля, наверное, в килограмм весом. Вышибло ее при падении, а высморкаться заранее в висячем положении, у него не было никакой возможности!
          Вова выжил, сломал только ноги. Месяца через три он уже бодро ходил на костылях, а через четыре, вместе с дружками, привел с вокзала приезжую девушку и изнасиловал ее. Она там пыталась снять квартиру, ну Вова и предложил ее свою. Сделку обмыли, но пошли чуть дальше. Насилие это было столь неприкрытым и громким, что страстные крики слышал весь дом. Девушка была явно пьяна и неадекватно оценивала обстановку. Насытившись сами, Вова и дружки "угостили" бабой приличного человека - соседа, инженера Сергея, у которого жена и дочь уехали на отдых. Польстился Серега на бесплатное, забыв, где бывает бесплатный сыр ...
          А наутро девушка, опохмелившись у Вовы, зашла в милицию и заявила об изнасиловании. Инженера посадили на шесть лет, жена с ним разошлась тут же. На сколько посадили Вову, я не знаю, помню только, что он умер в тюрьме года через три после осуждения.
          Обиднее всего то, что именно этого Вову обычно приводила мне мама в пример: "Посмотри на Вову ..." До изнасилования и тюрьмы, конечно. Я сперва не понимал, чем же так славен был Вова, что его мне в пример приводят. А потом понял - человек столько пил, упал с высоты пятиэтажного дома, переломал себе кости, и только выйдя из больницы ... изнасиловал женщину, щедро угостив при этом и инженера! Завидное жизнелюбие, здоровье и щедрость - вот каким качествам надо бы поучиться у Вовы!

    Батоно Нури



          Осенью 1954 года мне исполнилось пятнадцать лет, но я выглядел гораздо старше своего возраста. Бриться я начал с двенадцати лет, так что щетина на щеках и усы, которые я носил, выдавали уже не мальчика, но мужа. В эти годы я уже достиг полного своего роста - 172 см и тогда был одним из самых высоких в классе. Это потом многие товарищи догнали и перегнали меня в росте. Знаменитый баскетболист Угрехелидзе по прозвищу "Птица" ростом в два с лишним метра, учился со мной в одном классе, и тогда был гораздо меньше меня ростом.
          Несмотря на высокий, не по возрасту рост, и даже вполне "взрослые" усы, одна детская привычка у меня оставалась - мне было очень трудно вставать с постели по утрам. Пробуждался я легко, даже от звонка будильника, но оторваться от постели не мог никак. Понимая, что вставать вовремя все-таки надо, я придумал ряд ухищрений, которые хочу описать, может, кому и пригодится.
          В то время таймеров еще не было, по крайней мере, в открытой продаже, и мне пришлось приготовить его самому из будильника. В час икс, чаще всего в семь утра, будильник-таймер замыкал контакты сирены, похищенной мной из бывшего бомбоубежища. Сирена будила всех соседей, но поднять меня с постели она так и не смогла.
          Тогда я устроил сооружение посложнее. К матрацу я пришил два оголенных гибких телефонных кабеля, к которым подсоединил провода от автомобильной катушки зажигания. Одновременно с ревом сирены меня через простыню начинали "жалить" искры, напряжением в пятнадцать тысяч вольт. "Укусы" эти от автомобильной свечи зажигания были не смертельны, но интересующимся рекомендую попробовать. Мало не покажется! Но и от этих укусов я научился уворачиваться.
          Тогда я решился на последний шаг - к потолку я подвесил мощную пружину, которую, растягивая вечером, цеплял к своему одеялу. Пружина стояла на зацепке, управляемой небольшим электромагнитом. Теперь одновременно с военно-воздушной тревогой сирены и пыткой высоковольтным напряжением, добавлялось срывание с меня одеяла и взмывание его к потолку. Но и с этим я научился бороться - за минуту до воя сирены я судорожно цеплялся за одеяло, и мощная пружина подтягивала меня вместе с одеялом. Так я и висел невысоко над постелью, качаясь как маятник, вместе с одеялом. Хорошо хоть то, что я уже становился недосягаем для искр.
          Следующими мероприятиями я уже видел опрокидывание кровати и обливание меня с потолка ведром воды. Но потом решил вставать утром одним усилием воли, убрав все навороты. Соседи, наконец, спокойно вздохнули и перестали видеть военно-воздушные сны.
          Благодаря упорным занятиям штангой, я имел крепкое телосложение и недюжинную силу. И этого-то "богатыря" продолжали "по инерции" задевать и оскорблять, а иногда позволяли себе и ударить, некоторые одноклассники с совершенно жалкими возможностями.
          Меня буквально поразил такой случай. Учился у нас в классе некто Апресян - мальчик, переболевший в детстве полиомиэлитом, по существу инвалид. Ходил он без костылей, но еле держался на ногах. И этот инвалид на общем фоне издевательств надо мной, как-то подходит ко мне, и чуть ни падая при этом, отвешивает пощечину! Отвечать, я естественно, не стал.
          Пылу агрессивных одноклассников немного поубавилось после одного урока физкультуры. Обычно на этих уроках класс выводили во двор, давали мяч и мальчики играли в "лело" - игру без правил и, мне кажется, без смысла. Просто гоняли мяч руками и ногами. Я в этих играх не участвовал; надо сказать, что и всю последующую жизнь не умел и не любил играть с мячом. Каждый раз, когда я вижу игры с мячом, то вспоминаю это ужасное "лело", тупые, одичавшие лица игроков с безумными глазами, и мое вынужденное простаивание в закутке двора вместе с девочками, которые, как и я, в "лело" не играли.
          Эта игра была очень удобна для учителя физкультуры дяди Серго, который, сидя на стуле, похрапывал при этом. Дядя Серго был "фронтовик", ему многое прощали, даже то, что он приходил на занятия "подшофе".
          Однажды был сильный дождь и нас, вместо игры в "лело", повели в спортзал, где был турник. Дядя Серго приказал нам отжиматься от пола и подтягиваться на турнике, а сам ставил отметки в журнал. Я со злорадством наблюдал нелепые позы, в которых корчились ребята, пытаясь отжаться от пола и особенно - подтянуться на руках! По обыкновению, я стоял в стороне, и все решили, что я, как и при игре в мяч, не участвую в соревновании. Но когда мне уже ставили прочерк в журнале, я вышел и отжался от пола 50 раз. Дядя Серго даже сбился со счета. А подтягиваться я стал не на двух, а на одной руке - два раза - на правой и два раза - на левой. Дядя Серго аж протрезвел от удивления. Узнав, что я занимаюсь штангой, дядя Серго, обнял меня за плечи, и громко сообщил всему классу, что он "знает" олимпийского чемпиона по штанге 1952 года в Хельсинки, Рафаэля Чимишкяна. На это я заметил, что мы с "Рафиком" тренируемся в одном зале, и я даже бываю у него дома. Дома у него я действительно один раз был, когда дядя Федул попросил меня срочно сбегать к нему и передать какой-то документ, касающийся квартиры. Чемпиону дали отдельную квартиру только после того, как к нему должна была приехать финская журналистка и написать о нем очерк.
          Дядя Серго многозначительно поднял руку и объявил классу:
          - Вот он - друг знаменитого Рафаэля Чимишкяна и скоро он сам станет чемпионом!
          Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был "грозой" класса. Поговаривали, что он - вор и носит с собой нож, и тому подобное, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.
          Так вот этот Геворкян приходился каким-то родственником Ванику - сыну Минаса. А о моей любви, к сожалению безответной, к Фаине, во дворе было хорошо известно. Да это просто бросалось в глаза каждому: я ее часто отзывал в сторону, упрекал, просил о встрече. Ей надоело все это, и она даже перестала пользоваться моей помощью в учебе. Тогда я стал ее прогонять со двора: вроде бы, она мешает мне тренироваться, что тут не место для девчонок, и так далее. Дошло до того, что я обвинил ее в приставании к Томасу, а она с гримасой ненависти ответила мне по-грузински: "Сазизгаро!" (Мерзкий, ненавистный!). Мы поссорились. Я, хоть и продолжал гонять ее со двора, страшно переживал и плакал по ночам в подушку - "мою подружку", а она стала ходить домой к Томасу, откуда я ее выгнать не мог. Бить же Томаса не имело никакого смысла, так как было заметно, что он на нее никак не реагирует, видимо, возраст не позволял.
          И вот в разгар моей печальной любви, слух о ней дошел от Ваника к Гришику. И однажды произошел случай, конфликт, наконец, изменивший мой печальный статус в классе.
          Как-то сразу после занятий, в коридоре подошел ко мне этот "карла злобный" Гришик Геворкян, и бессовестно глядя на меня своими преступными глазами, неожиданно сказал:
          - Я твою Фаину "трахал"!
          Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя "Фаина" - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких черных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.
          Я уперся спиной о стену и, поджав ногу, нанес сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся в противоположную стену коридора, осев на пол. Потом я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором еще находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:
          Видите это вонючее собачье дерьмо? "Народ" согласно закивал.
          Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по-культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, "ослиные хвостики"? (я назвал это по-армянски - "эшипоч"). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.
          А ты Саркисян, драчмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий "драчмейстер", корчась, прилег рядом с Геворкяном.
          Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешел на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.
          И называть меня впредь будете только "батоно Нури" (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живем, вы понимаете это, дерьма собачьи?
          Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по-национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что "грузин" - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких национальностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев ... не надоело? Я мог бы перечислять еще. Только немногочиленные карталинцы могут считать себя этнически "чистыми" грузинами. А вот, например, многочисленные, умные, а где-то и страшные, мегрелы, иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. Как, собственно и абхазы. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности проходили как "грузины".
          А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.


    Репрессии



          Назавтра, придя в школу, я невозмутимо сел на свое место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу "Бидза" ("Дядя"), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. "Дядей" его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный "симбиоз".
          Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.
          Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выученно отвечал он на приветствие.
          Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня "Нурбей", кто "Курдгел" ("Кролик" по-грузински - это была моя "кличка", по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено - "батоно Нури". Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: "Запомню!" Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.
          Напоследок я подошел к Геворкяну:
          Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним. Серое лицо Геворкяна передернулось. Очень уж было обидно получить "ослиного члена" перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого "Курдгела"! Но Гришик опустил глаза и ответил:
          Здравствуй, батоно Нури!
          На перемене я поочередно отзывал в сторону того, кому говорил "запомню", и, вывернув ему руку, либо схватив за горло, спрашивал:
          Ну, как меня зовут?
          Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлепал левой рукой по лбу, приговаривая:
          Теперь твой номер - шестьсот три!
          "Шлепнутые" шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я все предвидел и применял к ним один из трех разученных мной приемов самбо. Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Если он хватал левой рукой, то я, придержав его захват своей правой, локтем левой руки, надавливал сверху на его левую руку. Если же тот хватал правой рукой, то я, опять-таки, придержав его захват, клал ладонь своей левой руки на его правую сверху и давил на нее. В обоих случаях противник с криком приседал и продолжал сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:
          - Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!
          Назавтра, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чем-то громко и возмущенно говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него ученики даже сочинили стишок:
          Наш директор Квилитая,
          С кабинета выбегая,
          На всех накричая,
          И обратно забегая!
          Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:
          - Вот он, это он!
          Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.
          - Гулиа, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь, все чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.
          Директор сел в свое кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры "603". Цифры были похожи на родимые пятна - такие же темно-коричневые и неровные.
          - Что такое "603"? - завопил директор, дико вращая глазами.
          - Трехзначная цифра! - невозмутимо ответил я.
          Директор подскочил аж до потолка.
          - Чорохчян, пошел отсюда! - приказал он, и когда тот вышел, стал вопить не своим голосом. - Ты меня за кого считаешь, по твоему я не знаю, что цифра "603" читается как слово "боз", что по-армянски значит: "Сука, проститутка?"
          - Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел! - с гордостью произнес я, - и армянского знать не обязан!
          Квилитая знал, что фамилия у меня мегрельская, часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия "Гулиа" очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян, и сейчас сидел, вытаращив глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.
          - Почему ты требовал, чтобы тебя называли "батоно Нури"? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик - господ у нас с 17-го года нет!
          - Прежде всего, Сулико Ефремович, "батоно" - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живем все-таки в Грузии. А, кроме того, мое имя в переводе с турецкого означает "Господин Нур"; "бей" - это то же самое, что "батоно" по-грузински - "господин". Я и хотел, чтобы они называли меня моим именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными наивными глазами.
          - Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.
          - Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлепал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева...
          - Тави даманебе ("не морочь мне голову") со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить?
          - Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!
          - Я это сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил, - иди на урок и больше никому ничего не внушай!
          Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды ...
          А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок - я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на нее матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис "проявлялся" через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что, времени на то, чтобы познать свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!
          Дома мне попало от мамы, которой директор успел позвонить на кафедру и сообщить, все, что думал обо мне еще до нашего разговора. Сулико Ефремович до директорства был доцентом института, где работала мама, и даже был знаком с ней.
          Тебя не приняли в комсомол, тебя выгонят из школы, у тебя все не так, как у людей, ты - ненормальный! - причитала мама, - посмотри на Ваника, как он помогает маме ...
          Этого я не вытерпел. Это "посмотри на ..." я слышал часто, и смотреть мне предлагалось на личностей, подражать которым мне совсем не хотелось. И главное - стоило маме предложить мне посмотреть на кого-нибудь, как пример для подражания тут же проявлял себя во всей красе.
          Посмотри на Вову ... - и Вова вскоре попадает в тюрьму; - посмотри на Гогу ... - и Гога оказывается педерастом (случай, надо сказать, нередкий на Кавказе); - посмотри на Кукури (есть и такое имя в Грузии!), и несчастный дебил Кукури остается на второй год.
          Ванику это "посмотри на ..." тоже даром не прошло. Вскоре он был скомпроментирован перед соседями тем же манером, что и Гога. Но об этом я скажу еще отдельно, так как история эта рикошетом, но очень чувствительным, задела и меня.
          Мама, - сказал я решительно, - из-за твоих советов меня били и надо мной издевались и в детском саду и в школе; из-за твоих советов я казался ненормальным всем товарищам; своими постоянно мокрыми брюками я тоже обязан твоим советам. Хватит, теперь я попробую пожить своим умом, что сочту нужным - бить, кого надо, матюгаться прямо на улице - все буду делать и буду отвечать за свои поступки ...
          Вот за это Фаина любит не тебя, а Томаса, и такого тебя никто не полюбит ...
          Это было запрещенным приемом; ударить маму я не мог, но и стерпеть этих слов - тоже. Все помутилось у меня в голове, и я рухнул в обморок.
          Раньше со мной этого не случалось. Когда я пришел в себя, мама извинилась, чего тоже раньше не было.
          Обозленный своим положением брошенного ухажера, я вымещал свою злобу в классе. Так как там остались еще "непокорные", я применял к ним комплексную методику - то у них неожиданно загорался портфель, то их одежда начинала невыносимо вонять - это от сернистого натрия, вылитого на сиденье парты. Очень успешным оказалось использование серной кислоты - даже следов ее на парте было достаточно, чтобы во время глажки на одежде появлялись сотни дырок.
          Но самым устрашающим оказался взрыв в туалете. Как я уже рассказывал про это самое замечательное помещение в школе, оно было построено на азиатский манер - дырка и два кирпича по сторонам. Упомянутая дырка оканчивалась этаким раструбом наверху, видимо, чтобы не промахнуться при пользовании. Эти раструбы на нашем первом этаже были заполнены вонючей жижой почти до верха.
          Я набил порохом четыре пузырька из-под лекарств, завел в пробку по бикфордову шнуру. К каждому из пузырьков, по числу очков в туалете, я привязал тяжелый груз - большую гайку, камень и т.д. Дождавшись когда в туалете не было посетителей, я быстро "прикурил" от сигареты все четыре шнура и бросил по пузырьку в каждый раструб. После чего спокойно вышел из туалета. Секунд через двадцать раздались четыре взрыва, вернее даже не взрыва, а всплеска огромной силы, после чего последовали странные звуки сильного дождя или даже града.
          Я заглянул в туалет уже тогда, когда там раздались крики удивления и ужаса забежавших туда учеников. Картинка была еще та - весь потолок был в дерьме и жижа продолжала капать оттуда крупными фрагментами. Я представил себе, как взорвавшиеся пузырьки с порохом, развив огромное давление, вышибли жидкие "пробки" вверх, мощными фонтанами, ударившими в потолок. Замечу, что если бы это был не порох, а обычная взрывчатка, то, скорее всего, разорвало бы трубопровод в месте взрыва. Как это бывает с пушкой, где снаряд взрывается, не успев вылететь из ствола. А порох превратил канализационную трубу в подобие пушки, выстрелившей своим биологическим снарядом в потолок.
          Все догадывались, что это затея моя, но доказательств не было. Сейчас бы в эпоху терроризма, исследовали бы все дерьмо, но нашли бы обрывки бикфордовых шнуров и осколки пузырьков. Назвали бы это "самодельным взрывным устройством" и непременно разыскали бы автора. А тогда просто вымыли туалет шлангом, и посчитали, что это из-за засора в канализации.
          К слову, туалеты прочистились замечательно! Взрывом, как мощным вантузом их прочистило так, что до окончания школы я уже засоров не замечал. Безусловно, в классе этот случай среди учеников обсуждался. Все невольно посматривали на меня. Но я, не принимая намеков на свой счет, заметил просто, что если бы во время взрыва кто-нибудь находился бы в туалете, а тем более, пользовался бы им, то он уже не отмылся бы никогда.
          Надо сказать, что я был перепуган масштабами этого взрыва и решил мои безобразия прекратить. К тому же, в классе не осталось ни одного смельчака, который бы решился теперь обратиться ко мне иначе, чем "батоно". А я сделал вывод, что сила - это лучший способ борьбы с непокорным народом. Особенно, не успевшим вкусить демократии.


    Расстрел



          Тем временем наступил 1956 год, последний для почти тысячи студентов и школьников Тбилиси. Я был в самом центре тогдашних событий марта 1956 года в столице Грузии. Меня до сих поражает умалчивание этих страшных событий в центральной прессе. Про Новочеркасск, Познань, Будапешт, Прагу - пишут и даже по телевидению показывают. Про Тбилиси конца прошлого века, когда советские войска забили саперными лопатками несколько женщин и стариков - тоже. А про то, когда около восьмисот (это самые усредненные данные) человек, в основном молодежи, были расстреляны, задавлены и утоплены в центре Тбилиси - упорно умалчивают даже сейчас. При том, как грузинские газеты уже с конца 80-х годов (т.е. еще в СССР!) открыто посвящали этому событию огромные статьи.
          Я начну рассказ об этом событии издалека - с описания жизни обыкновенного тбилисского юноши, родившегося и воспитанного в годы "культа личности". Юноша, который до этих дней воспринимал любовь "партии и правительства" к своему народу всерьез, сталкивается с чудовищным предательством - и взрывается.
          У меня в детстве был целый иконостас портретов Сталина, я обращался к нему утром и вечером. Как я теперь понимаю, молился. Правда, молился и Боженьке, но потом просил за это прощения у Сталина.
          И вот в 1952 году я узнал, что Сталин приедет в Тбилиси. Как должен поступить сын, когда приезжает отец? Я так и поступил - пошел встречать отца на вокзал. Взяв, естественно, с собой свой фотоаппарат "Комсомолец".
          Я думал, это будет бронепоезд, с красными флагами. Но сталинский вагон оказался обычным с виду; проводник распахнул двери, протер тряпкой поручни и отодвинулся куда-то вглубь вагона. Сердце мое заколотилось. В проеме под аплодисменты показался Сталин. Я почему-то думал, что Сталин - молодой, высокий и энергичный, а увидел полноватого, рябого старика в белом кителе с брюшком и усталым взглядом. Видимо, дорога утомила старика. Это было мое первое потрясение. Второе не заставило себя ждать.
          Старик устало помахал рукой толпе, а потом сделал то, чего я никак не ожидал увидеть. Вместо того, чтобы молодцевато, как и подобает Вождю Всех Пролетариев Мира, выскочить из вагона, гордо подняв голову, он вдруг, медленно топчась на месте, повернулся к публике спиной, и, выпятив вперед зад в белых брюках, стал неторопливо и аккуратно спускаться по лестнице на низкий перрон, держась за протертые проводником поручни. Я протиснулся со своим "Комсомольцем" поближе и, дождавшись пока Сталин глянет в мою сторону, щелкнул.
          Фотография получилась. Я берег ее всю жизнь, перевозил с квартиры на квартиру и из города в город. Снимок изрядно пожелтел, видимо, я, по пионерской неопытности недодержал его в ванночке с закрепителем. А потом, когда я уже окончательно осел на своей квартире в районе "Автозаводской", он пропал. Я перерыл все до последней бумажки. Но Сталин покинул меня.
          Сталин и сопровождающие вышли на привокзальную площадь, но ни в какие машины не сели, а просто и демократично, как и подобает Вождям в самой демократичной и свободной солнечной стране, прошли пешком один квартал по улице Челюскинцев (ныне Вокзальной). И лишь потом сели в авто. Я поехал за ними на троллейбусе, потому что знал, куда поедет Вождь. Это знал весь Тбилиси - он направится во дворец бывшего наместника генерал-губернатора Воронцова-Дашкова, переделанный большевиками во дворец пионеров.
          Еще из троллейбуса я увидел толпу мальчишек, прилипших к ограде сада, куда выходил фасад дворца. И я тоже протиснулся к ней. Сталин находился от меня в метрах пятидесяти, не далее. Позже, повзрослев, я дивился, почему не было никакой охраны - ведь через эту решетку ограды любой мог выстрелить в товарища Сталина и убить его! Например, я. Никто никого не обыскивал. Толпа стояла перед решеткой и глазела. А за решеткой был Сталин.
          Он сидел на скамеечке и беседовал с людьми. Рядом, ничуть не обращая внимания на самого Сталина, садовник в белом переднике и картузе, невозмутимо поливал сад из шланга. Вдруг Сталин что-то сказал окружающим, после чего один из присутствующих бегом удалился. Видимо, Сталин попросил воды. Но вождь не стал дожидаться посланца, он просто пальцем поманил садовника, взял у него резиновый шланг и, налив себе в ладонь воды, выпил ее прямо из горсти. Вскоре прибежал человек с подносом в руках, на котором стояли бутылка "Боржоми" и бокал. Но Сталин только отмахнулся от него.
          5 марта 1953 года Сталин умер. Что было тогда в России, хорошо известно: плакали даже дети репрессированных. Ну, а Грузия - она просто потонула в слезах. Моя бабушка сказала: "Теперь брат на брата пойдет, пропадет страна!" А поэт Иосиф Нонешвили писал, что если бы солнце погасло, то мы бы не так горевали - ведь оно светило не только хорошим, но и плохим людям, ну а Сталин, как известно, светил только хорошим.
          Народ на стихийных сходках предлагал всю страну или, по меньшей мере, Грузию назвать именем вождя (ну, как Колумбию - именем открывателя Америки), а первым секретарем сделать сына Сталина - Василия или, "на худой конец, Лаврентия Берия, тоже грузина, как-никак".
          А потом, в начале 1956 года, случился роковой ХХ съезд партии. Потрясенная Грузия узнала, что Анастас Микоян выступил с разоблачением культа личности Вождя.
          И тогда Грузия стала ждать печальную дату - 5 марта, чтобы еще раз убедиться: великая катастрофа случилась. Наступило 5 марта. Все газеты были раскуплены. Люди передавали их друг другу и возмущенно качали головами: "Вах! Вах! Ны одын слова нэ напысалы про дэн смэрты Важдя!". Как будто Сталина и не существовало! Это было невыносимо, и население Грузии, ососбенно молодежь, взорвалась.
          Придя утром 6 марта на занятия в школу, я обнаружил учеников и учителей во главе с директором, на улице перед школой. Никто, похоже, не собирался заходить в здание. Завхоз молча с мрачным видом выносил со склада портреты Вождей - Ленина, Сталина, Маленкова, Молотова ... Хрущев и Анастас Микоян были тут же с гневом отвергнуты и затоптаны школьниками. Мы намеревались идти с портретами и лозунгом: "Ленин-Сталин!" к Дому правительства. Это решение возникло как-то внезапно и сразу во всех головах одновременно. Никто даже ничего не обсуждал.
          Старшеклассники остановили пару грузовиков, и мы быстро залезли в кузов. Ехать было куда интереснее, чем идти. Оказалось, что мы со своей школьной идеей были неодиноки - по дороге было много таких грузовиков со школьниками. Было достаточно и пеших демонстрантов. Подъезжая к центру города - улице Руставели, где и находился Дом правительства, - мы выкрикивали наши лозунги и боролись с попытками некоторых двоечников крикнуть нецензурщину в адрес строгих учителей.
          Возле Дома правительства нас всех встретил какой-то дядя и, махая руками, торжественно пообещал, что завтра газеты напечатают про Сталина все, что надо. И удовлетворенные демонстранты разъехались: завтра напишут, наконец, что 5 марта три года назад умер Сталин!
          8 марта было устроено грандиозное представление на центральной площади города - площади Ленина. Но мы помнили, как называлась раньше эта площадь. Люди мрачно шутили, что в Москве даже Институт Стали переименован в Институт Лени ...
          На площади по кругу разъезжала черная открытая машина "ЗиС", в которой находились актеры, наряженные как Ленин и Сталин. Это был тбилисский народный обычай - на всех демонстрациях и торжественных мероприятиях два актера, любимые народом, наряженные в вождей, ездили по площади на "ЗиСе" с одной и той же мизансценой. Стоящий "Сталин" широким жестом показывал сидящему "Ленину" на ликующий народ вокруг. "Ленин" одобрительно улыбался, похлопывая "Сталина" по талии и жал ему руку. Толпа ликовала.
          Кстати, тот дядя, у Дома правительства, сдержал свое слово - тбилисские газеты вышли с громадными портретами Сталина и хвалебными статьями о нем. Казалось, ничего не предвещало трагедии. Но наступило 9 марта 1956 года ...
          Не знаю почему, но представлением и газетами, властям успокоить народ не удалось. И на следующий после торжественных мероприятий день, демонстранты, в числе которых был, разумеется, и я, подошли к Дому связи, располагавшемуся поблизости от Дома правительства, и многотысячной толпой стали напротив него. У входа в Дом связи находилась вооруженная охрана.
          Не помню уже, по какой причине у "инициативной группы" в толпе возникло желание дать телеграмму Молотову. Кажется, хотели поздравить его с днем рождения, который был 9 марта. От толпы отделились четыре человека - двое юношей и две девушки, подошли к охране. И их тут же схватили, выкрутили руки и завели в дом. Толпа бросилась через улицу на выручку... А из окон Дома связи вдруг заработали пулеметы.
          Дальнейшая картина преследует меня всю жизнь. Вокруг начали падать люди. Первые мгновения они почему-то падали молча, я не слышал никаких криков, только треск пулеметов. Потом вдруг один из пулеметов перенес огонь на огромный платан, росший напротив Дома связи, по-моему, он и сейчас там стоит. На дереве, естественно, сидели мальчишки. Мертвые дети посыпались с дерева, как спелые яблоки с яблони. С тяжелым стуком ...
          И тут молчание прервалось, и раздался многотысячный вопль толпы. Все кинулись кто куда - в переулки, укрытия, но пулеметы продолжали косить убегающих людей. Рядом со мной замертво упал сын бывшего директора нашей школы - мой ровесник. Я заметался и вдруг увидел перед собой небольшой памятник писателю Эгнате Ниношвили. Я бросился туда и спрятался за спиной писателя, лицо и грудь которого тут же покрылись оспинами от пуль. Затем, когда пулеметчик перенес огонь куда-то вправо, я бросился бежать по скверу.
          По дороге домой я увидел, как танки давят толпу на мосте через Куру. В середине моста была воющая толпа, а с двух сторон ее теснили танки. Обезумевшие люди кидались с огромной высоты в ночную реку. В эту ночь погибло около восьмисот демонстрантов. Трупы погибших, в основном, юношей и девушек, еще три дня потом вылавливали ниже по течению Куры. Некоторых вылавливали аж в Азербайджане. На многих телах, кроме пулевых, были и колотые - штыковые ранения.
          Дворами я добрался до дому и, не раздеваясь, лег спать. И только тут я обнаружил, что ранен: в ботинке хлюпала кровь, и я вылил ее как воду. Штанина была вся в крови и прострелена насквозь. Я даже маме не сказал, что ранен. Осмотрел рану - кость не задета. Перемотал ногу, чем попало, спрятал штаны, и как ни в чем не бывало, утром пошел в школу. Кстати, рана эта потом долго гноилась.
          Но только я высунул нос из ворот, как тут же наткнулся на танк, стоящий прямо перед нашим домом на улице. Страшно перепугавшись (арестовывать приехали!!!), я взлетел на свой третий этаж и забился в чулан. Переждав некоторое время, я понял, что танк, видимо, приехал не за мной, а за кем-то другим, и вышел из дома.
          Проходя мимо больницы на улице Плеханова, я увидел странную картину: деревья перед окнами больницы были сплошь увешаны окровавленными бинтами, А пожарные, приставив лестницы, снимали их, матерясь. Оказалось, раненые сорвали свои окровавленные бинты, выбросили их из окон больницы и разбежались, боясь, что всех раненых арестуют как участников беспорядков
          Однако арестов, судов и расстрелов, как потом в Новочеркасске, в Тбилиси не последовало. По крайней мере, никого из моих знакомых не взяли. Видимо, власти посчитали, что "и так хорошо".
          В 1989 году я с моей будущей женой Тамарой, побывал в Тбилиси и пошел на место расстрела - поклониться писателю, защитившему меня своей каменной грудью. На памятнике до сих пор видны оспинки от пуль. Прохожие улыбались, наверное, принимая меня за почитателя таланта Эгнате Ниношвили, произведения которого я, к своему стыду, так и не удосужился прочитать ...

    Суицид



          Но кланялся я памятнику после, сейчас у меня голова шла кругом - рушились все устои. Нас расстреливали правительственные войска только за то, что мы выступали за советскую власть. Мы же выступили "за", а не "против"?
          Беспокоила меня и рана, которая стала нагнаиваться. Кость не была задета, но рана все расползалась и кожа вокруг нее краснела. К врачам я обратиться боялся - еще арестуют. Я даже перестал тренироваться - болела нога. С Фаиной нет никаких контактов - она меня явно избегала. Один Владик был со мной рядом, он постоянно приходил ко мне и проводил со мной все свободное время. Я и в школу перестал ходить: узнают о моем ранении - донесут куда надо.
          И за время вынужденного безделья мне в голову пришла мысль, которую назвать умной никак было нельзя. У меня было несколько негативов на пленке, где я тайно фотографировал Фаину. Один раз я даже сумел сфотографировать ее в ванной, где она купалась. Мне это чуть не стоило жизни - я по стене с железного балкона дополз, цепляясь за выбитые кирпичи и остатки креплений бывшей лестницы, до окна в ее ванную на втором этаже. В нашем доме ванные были совмещены с туалетом и имели большое окно во двор. Летом соседи чаще всего ставили на подоконник ванной ведра с водой, вода грелась на солнце, и этой водой они купались, поливая себя шайками. В одно из таких купаний я и сфотографировал Фаину в обнаженном виде. Она орала и пыталась облить меня водой, но родителям не сказала.
          Так вот, имея этот негатив, я несколько раз фотографировал себя в своей ванной в подходящих позах и без одежды. Позы должны были подходить к той, в которой сфотографирована была Фаина. Затем из готовых и крупных фотографий я сделал монтаж и сфотографировал его снова. Проявив пленку, обнаружил, что работа вышла на славу - монтаж удался. Я выбирал вечер, когда смогу запереться на кухне и изготовить позитивы.
          Тем временем Владик принес мне жестяную баночку из-под вазелина, наполненную какой-то желтой мазью. Это была пенициллиновая мазь - чудо того времени, которую притащила из госпиталя мать Владика, Люба, работавшая там медсестрой. Несколько побаиваясь, я смазал мою рану этой мазью, израсходовав ее почти всю. А баночку выбросил в мусорное ведро. Положил на рану сверху марлю и перебинтовал ногу.
          А утром - вы можете мне не поверить, но почти вся рана затянулась тоненькой розовой пленкой. Только в самом углу рана продолжала гноиться. Я рассыпал по полу мусорное ведро, которое, к счастью, не выкинули, разыскал жестяную баночку, тщательно собрал остатки мази и намазал ее на гноящийся угол раны. И к утру зажил и этот кусочек раны! В то время микробы, еще не вкусившие пенициллина, погибали от него все и разом! Владик был счастлив, что помог мне; странно, что меня даже не удивляла его привязанность и постоянная, нежная забота. Я считал, что все так и должно быть, не задумываясь - почему.
          А в один из вечеров я велел Владику уходить домой, так как собирался печатать заветные фотографии. Владик буквально со слезами на глазах упросил меня взять его с собой и показать, как это делается. Меня смущала только конспиративность в отношении "криминальных" фотографий - Владик знал о том, что я люблю Фаину, и я задумал испытать на нем впечатление от монтажа.
          Итак, мы с Владиком в запертой и затемненной кухне; перед нами ванночки с проявителем, ведро с водой для промывания фотографий. На столе - увеличитель и красный фонарь. Сейчас, когда фотографии заказывают в ателье, эта картина кажется диким атавизмом, но именно так и изготовлялись фотографии в то время. Особенно "криминальные".
          Я подложил под красное изображение бумагу и откинул светофильтр. Сосчитав, до скольких положено, я утопил бумагу в проявителе, придвинув красный фонарь, и с замиранием сердца стал ждать результата. Обняв меня за спину, Владик тоже напряженно смотрел в ванночку. И, наконец, появилось, на глазах темнея, заветное изображение: обнаженная Фаина, стоящая по колено в ванной, а сзади я, обнимаю ее руками за талию, высовываясь сбоку. Лица у нас оскаленные - то ли в улыбке, то ли в экстазе.
          Владик аж раскрыл рот от неожиданности:
          Так ты ее трахал? - страшным шепотом спросил он меня, отпустив мою спину и заглядывая прямо в глаза.
          А что, не видно, что ли? - уклончиво ответил я, отводя глаза от пристального взгляда Владика.
          А она, сучка, говорила мне, что у нее с тобой ничего не было! Все девчонки - суки! И на что она тебе нужна? - горячо говорил Владик, - во-первых, она еврейка, а они все хитрые и продажные; во-вторых - она бессовестно кадрит Томаса, а он плевать на нее хотел! Да она - лихорадка тропическая! - употребил он в сердцах термин, вероятно заимствованный от матери-медсестры.
          Ну, а тебе, собственно, что за дело? - удивился я, - ну, может и сука, может и лихорадка, а тебе-то что?
          Даже при свете красного фонаря мне показалось, что Владик побледнел.
          - Мне - что за дело? Мне - что за дело? - дважды повторил он и вдруг решительно сказал тем же страшным шепотом: - А то, что я люблю тебя, ты, что не видишь? И я не отдам тебя всякой сучке! Ты женишься на мне, может, не открыто, не для всех - а тайно, только для нас!
          Владик стал хватать меня за плечи, пытаясь поцеловать. Я был выбит из колеи, ничего не понимая, я таращился на Владика, увертываясь от его поцелуев.
          А ну-ка дай себя поцеловать! И сам поцелуй меня! - так властно потребовал Владик, что я невольно пригнулся, подставив ему свое лицо. До сих пор не знаю, целовала ли меня за всю жизнь, жизнь долгую и отнюдь не монашескую, какая-нибудь женщина так искренне, так страстно и с таким страхом, что все вот-вот кончится!
          За этими внезапными поцелуями я и не заметил, как руки Владика стали шарить меня совсем не там, где положено. Это меня сразу отрезвило - мальчик то несовершеннолетний! В нашем дворе ничего не скроешь (хорошо, что я тогда понял эту очевидную истину!). Все дойдет до Фаины, и тогда вообще конец всему! Голова у меня уже кружилась, но я нашел силы оттолкнуть Владика, успокоить его, и отпечатать несколько фотографий. Чтобы никто посторонний не увидел, я их тут же отглянцевал и спрятал. Владика просил об этом никому не рассказывать. С совершенно одуревшей головой, я проводил Владика до дверей кухни и, поцеловав, отпустил домой. Сам же остался прибирать на кухне.
          Никогда, наверное, у меня не было таких сумбурных снов, как в эту ночь. Я видел, как я в цветущих кустах целую Сашу, и ее лицо вдруг превращается в лицо Владика. Я продолжаю целовать это лицо и страстно говорю: "Я люблю тебя, я женюсь на тебе!" Проснувшись, я поразился, насколько Владик действительно похож на Сашу, на повзрослевшую девочку Сашу. Как только это сходство не бросилось мне в глаза раньше! И тут же, заснув, вижу разъяренное лицо Фаины, кричащее мне: "Сазизгаро!" ("Мерзкий!").
          Назавтра утром я пошел в школу и никаких новостей не заметил. Учителя даже не спросили, почему я не ходил. У всех лица были испуганные и замкнутые; никто ничего лишнего не спрашивал. Молодая красивая учительница грузинского языка, Нателла Артемьевна - персонаж моих сексуальных сновидений, тихо сказала классу, что оказывается, на демонстрации убили сына нашего бывшего директора. Новый директор - Квилитая ходил мрачнее тучи.
          А дома меня ожидал сюрприз, предсказанный последним сном. Фаина встретила меня у лестницы, не дав подняться домой. Она с улыбкой пригласила меня погулять во дворе. Надежда уже стала просыпаться в моей душе, как вдруг Фаина повернула ко мне свое искаженное злобой лицо, и, кривя рот, спросила:
          Так мы с тобой трахались в ванной? И даже фотографировались при этом? - Она достала экземпляр злосчастной фотографии и разорвала у меня перед носом. - Да кто с тобой, уродом, вообще станет трахаться, может только педик какой-нибудь! Ко мне не подходи больше и не разговаривай, а покажешь кому-нибудь эту гадкую фотографию - все скажу отцу, тогда ты пропал! И скривив лицо, как в моем сне, Фаина прямо глядя на меня, прошептала: "Сазизгаро!", добавив по-русски: "Подонок!". В продолжение этого разговора я несколько раз заметил, что Владик крутился где-то рядом. Как только Фаина отошла в сторону, ее место занял Владик.
          Нурик, прости, я стянул у тебя фотографию и проговорился, прости меня, если можешь! Я не хотел, так получилось! - канючил Владик.
          В моей душе с Владиком было покончено. Как нелепо, что в результате страдает тот, кто любит, а человек, которого любят, швыряется этой любовью, так как будто ему тут же предложат что-то еще лучшее. Но тогда это был первый (но не последний!) подобный случай в моей жизни, и я злым шепотом ответил Владику:
          Фаина сказала, что со мной может трахаться только педик! Ты, наверное, и есть этот педик! Не смеешь больше подходить ко мне, подонок!
          И я ушел от Владика, который остался стоять с поникшей головой.
          Недели две я был, как говорят, в прострации. Спасали только тренировки, и я не вылезал из зала. Я стал отдавать себе отчет, что зря обидел Владика, мне было очень тоскливо без него. Некому, совершенно некому было излить душу. За эти два года я, что ни говори, тоже привязался к нему. Мне так захотелось возобновить отношения с Владиком, что я стал подумывать, как бы "подкатить" к нему и обернуть все шуткой.
          Но жизнь, как говорил, Отец народов, оказалась богаче всяческих планов. Как-то, возвращаясь со школы, я заметил во дворе толпу соседей, в центре которой стояли дядя Минас, Люсик и мама Владика - Люба. Люба что-то кричала Минасу, соседи гомонили, а затем она, размахивая руками, быстро ушла к себе "на тот двор".
          А твой друг Владик педерастом оказался! - почти радостно сообщила мне мама. - Застукали их во дворовом туалете с Ваником! Подумать только - Ваник, такой хороший мальчик, и - на тебе! Это Владик сам его соблазнил! Кстати, у тебя, случайно, ничего с ним не было? А то он так липнул к тебе!
          Я тихо покачал головой, давая понять, что ничего у меня с Владиком не было, может, к сожалению! Потом зашел на кухню, заперся, сел на табурет. Умных мыслей не было - перед глазами стоял только грязный, в луже дерьма, дворовый туалет, ненавистный Ваник, и несчастный, брошенный мной Владик. Чистый, красивый ребенок, не виноватый в том, что в его душе проснулось чувство именно ко мне. И как раз тогда, когда моя душа была закрыта к чувству от кого бы то ни было, кроме Фаины. Все - ничего и никого больше не будет, дальше - одиночество!
          Я открыл потайной ящичек, где у меня лежали яды - порошок опия, цанистый калий, кантаридин. Улыбнувшись себе, я выбрал кантаридин - любовный напиток. Раз решился на смерть от любви, пей любовный напиток - и подыхай!
          Налил полстакана воды, накапал туда десять капель настойки. Вода стала мутной, как молоко. И я чуть ни рассмеялся - вот педант - отмерил точно смертельную дозу, как будто больше - повредит! Я опрокинул весь пузырек настойки в стакан и залпом выпил его.
          Затем отпер двери кухни, вышел на веранду и стал безучастно смотреть во двор. В окне второго этажа я сразу заметил золотые волосы Фаины, которая смотрела в окна квартиры Томаса. Соседи во дворе не расходились, продолжая обсуждать злободневную тему: грехопадение дворовых мальчишек.
          Вдруг голова моя пошла кругом, резко заболел живот, и я упал на пол:
          - Мама, - тихо прошептали губы, - я умираю!

    Больница



          На мое счастье мама услышала звук падающего тела и вышла на веранду.
          Ну и умирай! - услышал я слова наклонившейся надо мной мамы: - опять, небось, фокусы твои! Фаину увидел в окне, или что еще?
          Но тут страшная отрыжка выдавила у меня изо рта кровавую пену. Резь в животе была невыносимой. Мама испугалась, стала трясти меня за плечи, непрерывно спрашивая: "Что с тобой, что с тобой?"
          Мама, я принял яд! - пытаясь изобразить улыбку, проговорил я.
          Мама панически закричала, из комнаты выбежала бабушка
          Зови Нателлу, срочно зови Нателлу! - закричала она маме, и обе стали кричать в открытое окно: "Нателла, Нателла!"
          Нателла - это мама Томаса, врач по образованию, правда, никогда еще по специальности не работавшая. Но она хоть что-то может посоветовать, к тому же у них телефон. У нас своего телефона не было, чтобы самим вызвать скорую помощь. Да приедет ли она - еще большой вопрос. Машина скорой помощи тогда была почти автобусом - огромная неповоротливая с большим красным крестом. Приезд ее был настоящим событием. Нателла оказалась дома. Эта молодая красивая женщина проявила большое участие и смекалку. Переговоры с Нателлой велись с третьего этажа на первый, при участии всех высыпавших на свои веранды соседей. Узнав, что я принял яд, Нателла сразу же закричала:
          - Марго, узнай, что и сколько он принял!
          Тинктура кантаридис ординариум, грамм двадцать, - в полуобморочном состоянии проговорил я. Мне пришлось несколько раз повторить это название, пока мама криком не сообщила это Нателле. Та побежала звонить своему знакомому профессору-терапепевту.
          Тем временем, на крик и гомон соседей вышла из своей квартиры управдом, или как ее называла бабушка, "вахтер" - Тамара Ивановна Цагарели, властная женщина под два метра ростом, о которой я уже рассказывал.
          Марго, - закричала она снизу маме, - к Лине приехал любовник на машине (во дворе стоял "Москвич-401"), сейчас я его позову, а ты быстро выводи мальчика во двор!
          Мама и бабушка подхватили меня под руки и стали спускать по лестнице под испуганные взгляды соседей. Я так хотел, чтобы на втором этаже нам встретилась Фаина, но она не вышла на лестницу.
          Дело плохо, - мрачно сказала Нателла маме уже во дворе, - профессор спросил: "И он еще жив?" Я ведь назвала ему яд и его количество!
          Растерянный любовник нашей соседки Лины уже стоял около машины, и Тамара Ивановна с деловым видом поясняла ему обстановку. Мама со мной села на заднее сиденье, Тамара Ивановна - рядом с водителем. Минут через десять мы были уже у ворот больницы "Скорой помощи", находящейся поблизости от нашего дома.
          Тамара Ивановна была рождена распорядителем - она шла впереди, и перед ней раскрывались все двери. Позади ковылял я, поддерживаемый мамой. Не прошло и получаса с момента приема яда, как я был уже у врача.
          Меня посадили на табурет, покрытый клеенкой, под ноги поставили таз. Врач, похожий на военного фельдшера, принес огромный чайник с теплой водой, налил в стакан и протянул мне: - Пей!
          У меня все болело внутри, и я замотал головой. Врач показал мне на толстый шланг, висящий на стене, и сказал:
          - Не будешь пить - сейчас засунем в горло шланг, и будем наливать! Жить хочешь - выпьешь!
          Я пересилил себя и стал давиться водой. Не успевал я проглотить один стакан, врач наливал второй. Рвота не заставила себя ждать, таз понемногу наполнялся.
          Затем врач выпроводил в соседнюю комнату маму и Тамару Ивановну и снял со стены шланг. Оказывается, он предназначался для той процедуры, которая в старые времена называлась "катаклизмой". Я уже перестал замечать боль, стыд и прочие мелочи; мне казалось, что через меня, как через засоренную трубу, пропустили целый водопад воды, и я не знал, остались ли еще при мне хоть какие-нибудь внутренности.
          С меня сняли мою промокшую насквозь одежду, надели серо-бежевый халат огромного размера и повели по больничному коридору. Врач отпер ключом какую-то комнату, завел меня туда, и, указав на койку, приказал: "Ложись, отдыхай!" - и снова запер за собой дверь. На маленьком окне комнаты я увидел решетку. Коек в комнате было три, на одной из них лежал мальчик моего возраста, а третья была свободной.
          Славик! - представился мне мальчик и продолжил, - ты находишься в палате для самоубийц. Здесь нет поясов, веревок, острых и тяжелых предметов. Обед будут давать, если, конечно, он тебе положен, прямо сюда, но про ножи и вилки - забудь!
          И Славик рассказал про свое злоключение.
          В кинотеатрах Тбилиси тогда шел знаменитый фильм: "Фанфан-тюльпан". Там, если помните, главного героя, которого играл знаменитый Жерар Филипп, вешают на ветке дерева, которая ломается, и герой остается жив. После этого фильма десятки ребят Тбилиси повторили подвиг Жерара Филиппа, и лишь некоторые остались живы. К последним относился и мой сосед по палате - Славик. Он с друзьями, играя Фанфана-Тюльпана, повесился на ветке, которая показалась ему недостаточно прочной. Но знаний сопромата у Славика и его друзей оказалось недостаточно, и ветка упорно не хотела ломаться. Товарищи сперва тянули агонизирующего Славика за ноги, пытаясь все-таки победить ветку, но вовремя поняли, что только усугубляют положение. Тогда они, используя табурет, с которого вешался Славик, добрались до ветки, пригнули ее к земле, и освободили шею Славика из петли. Тот, конечно, был уже без сознания, но вовремя подбежали взрослые и спасли его. Славик показал мне красно-синюю полоску на шее:
          - Вот и держат меня здесь как какого-нибудь малахольного, все из-за этой полосы. Выходит, самоубийца!
          Я в ответ что-то пробормотал про крысиный яд, но все мои секреты раскрыла лечащий врач по фамилии Горгадзе. Она вошла в комнату и спросила по-грузински:
          Ак кантаридини вин далия? ("Кто здесь выпил кантаридин?").
          Мэ! ("Я") - как мне показалось, радостно ответил я, и привстал с койки.
          - Ты что, сумашедший? - переходя на русский язык, продолжала Горгадзе, - ты не знаешь, что от этого можно умереть? Откуда он у тебя?
          Я подробно рассказал технологию приготовления этого яда в домашних условиях.
          Что, девочек хотел соблазнять? - допытывалась врачиха, так зачем сам выпил? Себя хотел возбудить, что ли? С потенцией плохо или с головой? И добавила:
          Твое счастье, что так много выпил. Жидкость обожгла слизистую пищевода, а также желудка, и начались сильные боли. Вот тебя и привезли сюда, промыли и прочистили. А выпил бы двадцать капель, болей не было бы, и яд всосался бы в организм. Тогда - конец! Ну, а теперь только будешь импотентом до конца жизни! - и, увидев мой испуг, успокоила, - шучу, шучу!
          Мне сделали несколько уколов и перевели в общую палату.
          А ты, Демонфор, будешь лежать здесь, пока синяк не шее не пройдет! Нельзя тебя в таком виде в нормальной палате держать. Придет комиссия - сразу увидит, что повешенный!
          Надо же, - подумал я, - в тбилисской больнице - де-Монфор! - и сразу позавидовал его фамилии. Я хорошо помнил по истории графа Симона де-Монфора, основателя первого парламента Англии, фактического диктатора страны в 13 веке. Вот бы мне такую фамилию! Но тогда имя пришлось бы менять - не может быть де-Монфор и Нурбей!
          И тут я вспомнил, что крестили-то меня именем "Николай"! Еще до школы, лет в пять, бабушка повела меня в Дидубийскую церковь крестить. Тайно от мамы - она же была членом партии и против этих "отсталых обрядов". Бабушка подобрала мне крестных отца и мать и повела в церковь. Я смутно помню всю процедуру своего крещения, только врезался в память эпизод, когда поп произнес имя "Николай". Бабушка засуетилась, стала совать попу в карман рясы красную тридцатирублевку (была, оказывается, и такая!) и подсказывать: "Нурбей, Нурбей"!
          Но поп сверкнул на нее глазами и твердо произнес: - "Николай"!
          Нашла тоже, какую купюру совать попу - тридцать рублей, ведь это так напоминает тридцать серебреников! Да еще советского кроваво-красного цвета! Но поп не предал устоев православной церкви, а то был бы я сейчас православным Нурбеем! Кошмар!
          А сейчас - в миру - Нурбей, а крещен - Николаем. И венчаться с таким именем можно и отпевать! И к фамилиям знаменитым подходит - граф Николя де-Монфор, барон Клаус фон-Шлиппенбах или князь Николоз Бараташвили! Меня с детства привлекали звучные, благородные фамилии.
          Но я отвлекся от темы. Полежал я в больнице еще дней пять - были сильные рези в животе, а когда они прошли, меня выпустили. Стыдно мне было возвращаться домой, когда все знали, что я принял яд. Соседи отводили глаза, когда встречались со мной, очень немногие спрашивали, как здоровье. Я узнал неприятную новость - Владик с матерью Любой бросили свою комнату и переехали жить куда-то в другое место, куда - не знал никто.
          В школе привыкли к моим пропускам занятий и только облегчено вздыхали. Постепенно я пустил среди соседей легенду о том, что проглотил яд случайно.
          - Пахнет спиртом, - забиваю я им баки, - я и выпил, думал - настойка какая-нибудь. Оказалась - отрава!
          Сказанное было полуправдой, потому, что такое вполне могло бы случиться. К тому времени я уже сам готовил хороший спирт и на его основе делал различные напитки: ром, ликеры, настойки. И даже нелегально продавал кое-что из этого. Появилась нужда в деньгах, а возможности заработать их законно не было. В то время детский труд был запрещен. Вот и приходилось приторговывать напитками. В Грузии это было не в новинку. Рынок ломился от дешевой чачи. Можно было зайти в любой двор, в том числе и наш, и спросить, кто торгует чачей. Но народу чача уже приелась, а попробовать необычные напитки - ром, ликер "тархун", или такую экзотику, как "гремучий студень" или "любовный напиток", всем хотелось.


    Дела дрожжевые



          Как-то бабушка принесла домой банку свежих дрожжей, пивзавод был рядом, и там почти бесплатно - пять копеек за ведро - отдавали эти дрожжи. Как я понял, дрожжи эти были побочным продуктом при производстве пива. Люди брали эти дрожжи для разных целей - кому-то они помогали избавиться от прыщей (в дрожжах много рибофлавина - витамина В2), другим помогали пополнеть. Не удивляйтесь, тогда для моды не худели, а полнели. Осенью, после летнего отдыха люди спрашивали друг друга:
          - Вы насколько поправились?
          "Поправиться" - это сейчас означает "опохмелиться"; тогда это означало "пополнеть". Люди были настолько истощены, что полнота, как сейчас у некоторых африканских племен, считалась признаком красоты.
          Мужчина полный, красивый ... - часто слышал я в разговорах соседок.
          Итак, литровая банка дрожжей была передо мной. Сверху образовался достаточный слой прозрачного пива. Я попробовал и решил, что по вкусу - это почти настоящее пиво, только очень уж горькое. На ведро литра два такого пива можно нацедить. Два литра пива за 5 копеек - это уже неплохо. Чтобы сделать вкус этого пива менее горьким, я насыпал в него немного сахарного песка. И - о чудо! - пиво "закипело", стало мутным, пошла пена вверх, переливаясь через край банки. Я оставил его отстаиваться на ночь, а утром, когда попробовал его, мне показалось, что я пью вино - настолько крепким оказалось это пиво. Оказывается, я "открыл для себя" древнейший биологический процесс - брожение. Теперь уже я сам пошел на пивзавод и взял целое ведро дрожжей. Я подсыпал в это ведро понемногу сахарного песка и дожидался конца "кипения" жидкости. Наконец, настал такой момент, когда добавка сахара уже не приводила к брожению, а жидкость становилась сладковатой на вкус.
          Заметил я и еще одну особенность этой жидкости - я быстро пьянел, если даже выпивал только один стакан. Слышал я, что из такой спиртосодержащей жидкости-браги, получают чачу методом перегонки. Как химик-самоучка, я быстро освоил этот процесс, и стал делать из браги достаточно крепкие напитки. После второй-третьей перегонки водка получалась крепче чачи и без запаха дрожжей.
          Так постепенно я пришел к получению спирта-сырца в полупромышленных количествах, с использованием в качестве емкости уже известного медного бака в ванной. Холодная вода по ночам начинала подниматься до нашего третьего этажа, что нужно было для охлаждения пара при перегонке. Неделю я сбраживал брагу, а в субботу, когда Рива сидела в комнате и не имела права ничего делать (как ортодоксальная иудаистка - тогда это было ее новым увлечением!), я с вечера начинал гнать водку. Из ста литров браги получалось до трех четвертных бутылей отличного восьмидесятиградусного спирта.
          Ортодоксальный иудаизм Ривы, начавшийся с приобретением христианского имени "Римма", был мне весьма на руку. Всю субботу она почти не выходила из своей комнаты, а если уж выходила, то только бессильно повесив руки вдоль туловища и с печальным образом вековой еврейской тоски. "Нурик, зажги свет, Нурик, потуши свет, Нурик, подай воды!" - только и произносила она умирающим голосом, и какое ей дело было до моей браги в медном баке. "Субботу отдай Богу!" - эту еврейскую доминанту Рива теперь соблюдала жестко, и плевать ей было на мою брагу и водку.
          Я понемногу попивал этот спирт, но мысль моя была занята возможностью его сбыта. Своих денег у меня не было, а у мамы и бабушки если их и можно было выпросить, то очень мало.
          И я начал экспериментировать. Настаивал на этом спирту все известные мне травы, делал из них смеси, пробовал и давал пробовать "людям". Из всего многообразия напитков успехом пользовались два: ром и ликер "Тархун". Ром я приготовлял таким способом: грел сахар на огне в половнике до плавления и последующего потемнения. Сахар превращался в карамель, я грел дальше, пока карамель не начинала кипеть с сильным бульканьем. Пары карамели чаще всего загорались, я гасил пламя и выливал темно-коричневую густую жидкость в спирт. Добавлял кипяченой воды и доводил крепость до 50°. В таком виде я и продавал ром. Подбирал по дворам бутылки, мыл их, разливал туда ром и перевязывал горлышко полиэтиленом. Продавал я ром чуть подешевле чачи, и люди брали этот деликатесный напиток, который не стыдно было даже понести с собой в гости. Чача же считалась уделом алкашей. Помню, "пол-литра" чачи стоила около пятнадцати рублей, а я свой ром продавал по десяти. Сахарный песок в Тбилиси (продукты там были дешевле, чем, например, в Москве, - так называемый "ценовой пояс" был другим) неочищенный, желтого цвета, килограмм стоил 60 копеек и 80 копеек - рафинированный. Из килограмма сахара получались две пол-литры рома. Прибыль составляла более ста процентов.
          Ликер "Тархун" получился уникально вкусным напитком. На 80 градусном спирту я настаивал траву тархун (эстрагон), в Грузии очень распространенную и дешевую. Затем разбавлял до 45 градусов и добавлял сахар "по вкусу". Получался зеленый напиток дивного вкуса и запаха. Позже я встречал "фабричный" ликер "Тархун". Не могу понять, чем так можно было испортить напиток, чтобы превратить его в густую, маслянистую, пахнущую глицерином отвратительную жидкость, да еще запредельной стоимости.
          - Будь проще, - говорил Лев Толстой, - и к тебе люди потянутся!
          Мой "Тархун" был проще фабричного, и к нему действительно тянулись люди, хотя продавал я его по 20 рублей за бутылку. Водка в Грузии тогда стоила 22 рубля простая ("Хлебная") и 25 рублей - "Столичная". Но разве можно было сравнивать мой деликатесный зеленый "Тархун" с "рабоче-крестьянской" водкой! В то время принести с собой водку в гости считалось оскорбительным для хозяев. А ром, ликер - пожалуйста!
          И еще одну уникальную находку сделал я в своих экспериментах по напиткам. Я попробовал приготовить мармелад, но не на воде, а на моем спирту. Желатин, агар-агар, восьмидесятиградусный спирт, любой сироп - все это нагревается на огне, но не до кипения, выдерживается, а затем разливается по формочкам и охлаждается. Потом готовые "конфеты" обсыпаются сахарной пудрой, чтобы не слипались.
          Назвал этот продукт я "гремучим студнем", как когда-то Нобель свой динамит. По вкусу это был обычный мармелад, только чуть более "острого" привкуса. Но после двух-трех конфет человек пьянел, как от стакана водки. Чем это было вызвано, я так и не понял - то ли компоненты мармелада усиливают действие алкоголя, то ли конфета рассасывалась медленно и лучше усваивалась. "Гремучий студень" очень пригодился мне уже гораздо позже, во время Горбачевско-Лигачевского сухого закона. Я безбоязненно носил эти "конфеты" даже на кафедру, и с чаем они "врезали" не хуже, чем водка. Но наладить производство "гремучего студня" уже тогда, несмотря на многочисленные предложения открыть "гремучий" кооператив, я не решился. А то, глядишь заделался бы вторым Березовским, только по "гремучей" линии! Так вот, возвращаясь к детству, могу сказать, что в последних классах школы я в деньгах не нуждался.
          Прозвище мое из "Курдгела" ("Кролика") изменилось на "Химика".
          Возьмем у Химика бутылку "коричневой" и бутылку "зеленой"! - можно было услышать в определенных кругах населения нашего микрорайона. Так почему-то прозвали соответственно, мой ром и мой тархун. "Микрорайон", или по местному "убан" наш назывался "Клароцеткинский", по названию известной улицы им. Клары Цеткин, бывшей Елизаветинской, где я жил.
          Но занятие торговлей мне не понравилось, даже несмотря на доходы. Дело в том, что торговля портит людей, занимающихся ею - "торгашей". Я заметил, что, продавая напитки, готов был заработать даже на товарищах, что деньги начинали становиться главным в жизни. И я бросил это "нечистое" занятие.
          И вспомню еще одно актуальное применение дрожжей, которое я им нашел. Дело в том, что наш туалет во дворе не давал мне покоя. Меня даже не столько беспокоил запах, к которому я уже привык; это грязное сооружение с выгребной ямой похоронило легенду о чистой любви, которую хоть кто-то ко мне питал. Со временем я очень сожалел, что так обидел Владика, и невольно толкнул его на непростительный протестный поступок. Я очень скучал по нему, но сделать уже ничего было нельзя - я даже не знал, где он теперь живет.
          Я бы мог поджечь или взорвать туалет, но за это могли бы серьезно наказать. Поэтому я избрал другой путь - я решил утопить ненавистное мне место в дерьме. Летним вечерком я как-то вылил в выгребную яму туалета два ведра свежайших дрожжей. Через пару дней полдвора было уже залито пенящимся дерьмом, а яма все продолжала и продолжала бродить ...
          Но хоть я и думал, что больше никогда не увижу Владика, это оказалось не так. Уже после окончания института, я как-то вечером возвращался с тренировки и вдруг близ моего дома дорогу мне преградил улыбающийся гигант под два метра ростом и килограмм на 120 весом, спортивного сложения. Гигант не давал мне пройти и все улыбался. Я уже решил, что сейчас будут меня бить, но он произнес:
          - Что, Нурик, не узнаешь меня?
          Боже, да ведь это Владик! Только по озорным голубым глазам я и узнал своего изгнанного друга детства. Мощный торс, ноги как тумбы, толстая шея, круглые щеки и сломанный нос - все это было чужое. А вот глаза - свои, родные!
          - Владик, "твою мать", ты ли это? Тебя не узнать!
          - Маму не трогай! - со смехом ответил Владик, - вот я стал таким. Мастер спорта, чемпион Грузии по боксу в тяжелом весе! А к спорту ты меня приобщил, - добавил Владик.
          Мы оба одновременно вздохнули, и видимо, подумали об одном и том же - до чего же мы были близки когда-то и насколько чужими стали друг другу сейчас. Я никакими ухищрениями фантазии не мог бы представить этого Гаргантюа, нежно и страстно целующего меня и просящего: "женись на мне!". Владик, видимо, понял мои мысли и подал руку.
          - Ну, пока, рад был видеть тебя! - Он хотел сказать еще что-то, но только махнул рукой.
          - И я тоже, Владик! - ответил я, и мы разошлись. Он не оставил ни адреса, ни телефона, не дал никакого намека на возможную встречу. Что прошло, то прошло ...

    Выпускной вечер и экзамены



          Наконец, подошла к концу школа. Противоречивые чувства оставила она у меня. Хотя я "свой позор сумел искупить", но, как говорят, "осадок остался". Нет тех слез умиления, которые проступают у некоторых при воспоминании о школе. В последнее время я общался почти только с вновь пришедшими к нам в 11 класс из других школ Зурабом Асатиани и Женей Фрайбергом. Учились они посредственно, но они не были свидетелями моего позорного прошлого. Для них я был штангистом-перворазрядником и отличником учебы, то есть человеком уважаемым.
          Я сам первый подошел к Зурабу и сказал:
          - Приветствую, князь! - я знал, что его фамилия - княжеская.
          - Приветствую вас! - напыщенно ответил мне князь и продолжил, - я знаю, что вы потомок великого Дмитрия Гулиа, вы - уважаемый человек!
          Я намекнул ему, что дедушка мой по материнской линии был графом, и после этого Зураб называл меня только графом. К нам присоединился "новенький" Женя Фрайберг, которого мы, не сговариваясь, назвали "бароном". Так мы и встречались обычно втроем, разговаривая на "вы" и с произнесением титулов, как в каком-нибудь рыцарском романе:
          - Приветствую вас, граф!
          - Мое почтение, князь!
          Мы рады вас видеть, барон!
          К остальным одноклассникам мы относились снисходительно и высокомерно, безусловно, не на "вы". От них же требовали непременного "батоно", а желательно и произнесение титула. И Зураб и Женя были рослыми, физически и духом крепкими ребятами. Мы могли дать отпор любому непослушанию. Между собой мы называли других одноклассников "глехи", что переводится как, "простонародье", "крестьяне".
          Учителя чувствовали такую дискриминацию, знали наши "титулы", но тушевались и не вмешивались. Только Шуандер как-то издевательски произнес:
          - А ну-ка вызовем мы к доске нашего графа, пусть он расскажет нам про подвиги грузинских князей! - но тут же осекся, заметив мой вызывающий прямой взгляд ему в глаза. Он понял, что я могу отказаться от роли его помощника, и у него будут проблемы с "Историей Грузии". А может, он вспомнил про йодистый азот и звуки: "Бах!" и "тах-тах - тах - тах!", которые могут повториться. И если потом он и называл меня графом, то казалось, что это было совершенно серьезно.
          Может, мой "титул" оказал свое влияние на тройку по конституции, которую он мне поставил при пересдаче; но скорее тут был один расчетец ...
          Вспоминается еще случай с учительницей-словестницей - Викторией Сергеевной. Как-то она рассказывала нам про поступок советского машиниста, которого фашисты силой заставили вести поезд с их солдатами и танками куда им надо было. Так вот, желая устроить аварию, машинист выбросился на ходу поезда. Это был эпизод из какого-то патриотического произведения, которое мы "проходили". Виктория Сергеевна спрашивает класс:
          - Машинист выбросился из поезда, что должно случиться с поездом? - и не слыша ответа, пояснила - поезд после этого сойдет с рельсов и будет крушение. Ведь машинист должен постоянно "рулить" поезд, чтобы его колеса шли по рельсам!
          Класс замер, ведь даже двоечники понимали, что "рулить", колесами паровоза, да и всего поезда не под силу никакому машинисту. Колеса поезда просто не поворачиваются. Но как же тогда поезд действительно удерживается на рельсах и не сходит вбок на поворотах? И я поднял руку. Встав, я пояснил словеснице, что поезд без машиниста не сойдет с рельсов, потому, что у колес по бокам есть реборды, которые и удерживают их на рельсе. И не "рулит" машинист поездом, потому что, во-первых, там нет руля, а во-вторых, колеса не могут повернуться - они закреплены на осях жестко.
          Все наш "граф" знает! - презрительно сказала на весь класс Виктория Сергеевна, - даже паровозы. Лучше бы вел себя поскромнее!
          А вскоре после этого была контрольная - сочинение на свободную тему. Я выбрал тему по своему любимому "Фаусту" Гете. Изучал снова это произведение по подстрочному переводу, который имелся в нашей домашней библиотеке, чтобы не упустить какую-нибудь "тонкость" на немецком языке. В результате - четверка, несмотря на отсутствие грамматических ошибок.
          - Тема эта неактуальна, - пояснила Виктория Сергеевна, - "Фауст" устарел для советского человека, это тебе не "Как закалялась сталь"! Молодцы ребята и девочки, которые выбрали эту тему!
          Учителя, будьте же принципиальны, ведь ученики вырастут и все вспомнят про вас!
          На экзаменах я не стал "выпендриваться" и сдал все на пятерки.
          Наступил выпускной вечер. Это был не бал, как теперь это вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, что было предпочтительнее для учителей и родителей. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин отдельно для нашего класса в доме напротив школы, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших учеников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.
          Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины. Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей, и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.
          Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу, как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно, когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнес тост, но совсем не тот, что от него ждали.
          - Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без нее. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трех-четырех, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьетесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат), вам поможет стать достойными людьми!
          И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое ...
          Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я это не сумею сделать при всех присутствующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом ("граф", все-таки!) произнес:
          - Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!
          Разволновавшиеся, было, учителя, успокоились, услышав слова о лести. - Не дождетесь!
          - Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей и учебный процесс, - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера, - я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятерки, но по Конституции СССР - тройка! Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине. - Может ли такой ученик иметь почти все пятерки, справедливо ли это? Как можно не зная Конституции СССР, даже не сумев ее пересдать в одиннадцатом классе, получить пятерки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более, все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с этой грязной бумажкой стать достойным человеком. Спасибо ему за теплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал. Нектаром показалось мне это кислое вино "Саперави", я сумел высказать то, что я о них думаю, о моих наставниках. Могу считать себя отмщенным, как граф (надо же - и он граф, хотя и "липовый"!) Монте-Кристо.
          Тосты, которые следовали после моего, показались мне жалким блекотаньем, я их слушать не стал, и мы - князь Асатиани, барон Фрайберг и я - захватив с собой закуски, отправились в сарай, поближе к бочке с вином. Препятствовать этому никто не стал, более того, как мне показалось, что за столом облегченно вздохнули.
          - Что с этими "глехами" сидеть, недостойно нас это, - заметил князь, и мы одобрительно закивали, - тем более, здесь ближе к первоисточнику! - и он указал на бочку.
          Скоро к нам присоединился и Геринг, настоящей фамилией которого была Мегвинет-ухуцеси, что означает должность царского виночерпия, это бузусловно княжеская фамилия. Геринг заслуживал своей фамилии - мне кажется, что он один мог бы выпить целую бочку.
          - Ребята, я вам так скажу, - продолжил он в сарае, - я хоть и грузин и предки мои для Грузии немало сделали, не оставайтесь здесь, уезжайте лучше в Россию, там воздух чище, там дышать легче. А лучше - бегите, если сможете, за границу - в Европу, Америку, Австралию - там настоящая жизнь. У нас в Грузии сейчас гниение, а не жизнь! - И Геринг, могучий Геринг, заплакал ...
          Тогда я подумал, что он преувеличивает. Но наступит время, когда я пойму, насколько он был прав, и буду благодарен за совет - бежать в Россию. За границу я не ушел - но туда уехали мои ученики. Я "прирос" к России, - "отечества и дым мне сладок и приятен"!
          Под утро я, шатаясь, дошел домой. Меня проводили князь и барон, более устойчивые к вину. Геринг так и заснул в обнимку с бочкой, и поднять его не было никаких сил.
          - Все, - подумал я дома, - со школой покончено, нужно срочно стряхивать с себя старую кожу, как это делают змеи. Сейчас говорят - "изменить имидж". Чтобы со всем старым было покончено, чтобы начать новую свежую жизнь!
          Я выбросил мои стиляжьи "тряпки", подстригся под "полубокс", сбрил идиотские усики. Без волос, усиков и глупой, уродующей одежды, я стал, наконец, похож на спортсмена-силовика.
          - Фу, - брезгливо заметила мама, - у тебя шея толще, чем голова!
          - Ничего, ответил я, - не шея на голове держится, а голова на шее!
          Я надел трикотажную рубашку - "бобочку", черные стандартные брюки, спортивные ботинки-штангетки. Часы надел, как люди, на левую руку. В таком виде я и пошел на собеседование к проректору Сехнишвили, который сделал тогда какую-то отметку напротив моей фамилии.
          Вступительных экзаменов было целых пять. Я получил по первым четырем пятерки и без страха пошел на последний экзамен по математике (устно). Всегда имея пятерки по математике, я не очень ее боялся, тем более по физике получил пять с двумя плюсами.
          Но молодой преподаватель, который потом вел у нас математику и всегда ставил мне "отлично", на сей раз почему-то "заартачился", стал говорить, что я не понимаю мною же написанного, и уже ставил "удовлетворительно". Тогда я, как меня учили бывалые люди, громко и серьезно потребовал:
          - Я требую проэкзаменовать себя на комиссии, я имею право на это!
          Преподаватель стушевался, стал перебирать какие-то бумаги и заглядывать в них. Затем, неожиданно пошел на попятную и спросил:
          А какую же оценку вы хотите?
          - Только "отлично", как я и получил по всем остальным предметам! - твердо и, глядя в глаза преподавателю, ответил я.
          - Хорошо, хорошо, будет вам "отлично", - и преподаватель проставил мне в лист эту оценку.
          Что сыграло свою роль в такой метаморфозе математика, не знаю. Может быть, мои отличные оценки по предыдущим экзаменам, или уверенность, с которой я потребовал комиссию. А может быть и тот значок, что проставил проректор около моей фамилии на собеседовании ...

    Летние испытания



          Я хоть и изменил имидж, прошлое пока преследовало меня. После экзаменов я, как обычно, поехал на отдых в Сухуми, на сей раз всего недели на две - больше времени не оставалось. Взял с собой резиновые эспандеры, чтобы не потерять спортивную форму.
          Весь день я проводил на пляже, то плавая, то делая "стойку" на руках, то занимаясь с эспандерами. К тому времени я имел вполне спортивную фигуру - мышцы, какие только можно было "накачать" без анаболических стероидов, которых тогда не знали. У меня не было ни капли жира под кожей - по мне можно было изучать анатомию, и тонкая "осиная" талия - 56 сантиметров в обхвате. Как-то на пляже ко мне подошел фотограф и предложил бесплатно сфотографировать меня:
          - Три штука - тебе, один большой штука - мне, на выставка! Идет? - предложил фотограф.
          Он поставил меня в позу культуриста с согнутыми в локтях руками и сжатыми кулаками, щелкнул несколько раз затвором.
          Назавтра, идя на пляж, я увидел на доске с фотографиями свой большой портрет. Фотография получилась наславу - я никогда не думал, что выгляжу столь внушительно, "Рисующий" солнечный свет подчеркивал рельефность мышц. Фотограф сдержал свое обещание и дал мне три фотографии 9х12, одна из которых сохранилась у меня до сих пор. Когда у меня плохое настроение, я иногда смотрю на эту фотографию - красивое телосложение, рельефные мышцы, гордое надменное выражение лица супермена! После этой фотографии мне лучше было не глядеть сейчас на себя в зеркало - откуда взялся этот "дед" с желчным лицом и мешками "хорошо прожитых лет" под глазами?
          После выставления моей фотографии на пляжной доске, мои акции на пляже серьезно выросли. Утром же ко мне подошла симпатичная, невысокая, спортивного вида девушка.
          - Я - акробатка первого разряда, зовут меня Нина, представилась девушка, - я москвичка, учусь в МАИ на четвертом курсе, - добавила она, знакомясь.
          - А я штангист того же разряда, и только что поступил в Политехнический в Тбилиси, - представился я, вставая.
          Нина была поражена, узнав, что мне всего семнадцать лет, она была уверена, что мне лет двадцать пять, не меньше. Мне всегда давали возраст больше реального, даже сейчас ...
          Нина предложила мне "выжать" ее на вытянутых руках, ну, а она попробует сделать на моих руках "стойку".
          - Только сам держи мое равновесие, я этого сделать не смогу - предупредила она. Нина весила не более пятидесяти килограммов, это была "пушинка" для меня. Я поднял ее на вытянутые руки, и Нина медленно, по-силовому, вышла в стойку. Пляж зааплодировал. Мы постепенно усложняли нашу программу, превратив наше пребывание на пляже в шоу для отдыхающих. Когда силовые упражнения надоедали, мы отправлялись плавать, плавали часами.
          Плавая с Ниной, я заметил, что она заигрывает со мной, щупает меня за бока и ноги, обнимает за спину и приказывает "буксировать" ее. Она нравилась мне, но я боялся ее. Боялся, что прояви я какую-нибудь инициативу, она, как Фаина, обзовет меня подонком. Поэтому после пляжа я отправлялся прямо домой, не реагируя на предложения Нины встретиться вечером на танцплощадке. Танцплощадки я боялся как огня - я не умел танцевать и боялся опозориться.
          Так подошло время моего отъезда домой - билет был уже куплен. Но когда я сообщил Нине о том, что завтра уезжаю, она повела себя неадекватно.
          - Как уезжаешь, значит, я с тобой потеряла целую неделю! - сердито сказала она и даже привстала с песка, - я думала, что ты так осторожно кадришь меня, а тебе, выходит, вовсе не нужна женщина! Давай пройдемся! - предложила она.
          Мы вышли в тенистую аллею, где почти не было народа.
          - Что же ты так подвел меня, ведь я рассчитывала, что ты пробудешь до конца августа и мы успеем, - она замялась, - пожить вместе, как люди! Ну, ты даешь! - возмущенно закончила она.
          Вдруг она неожиданно обернулась и спросила:
          - Завтра, а когда?
          Я понял, что она спрашивает про отъезд, и ответил:
          - Поздно вечером, около двенадцати ночи.
          - Тогда мы успеем! - быстро проговорила Нина, и, нагнув мою голову к себе, поцеловала в губы.
          Я вспомнил порывистые и страстные поцелуи Владика, но это было совсем другое. Нина втянула мои губы в свои и начала водить по ним языком, пытаясь раздвинуть губы и проникнуть в рот. Я, не понимая этой "техники", плотно сжал губы и даже стал отталкиваться от нее.
          Нина отодвинула свое лицо и посмотрела на меня серьезными глазами.
          - Ты что, нецелованный? - с жалостью спросила она. Я ответил уклончиво - и да мол, и нет. Мне, конечно же, стыдно было признаться, что я сам целовал только девочку в раннем детстве, и уже потом меня самого целовал несовершеннолетний мальчишка.
          - Да ты, никак, гомосексуалист! - вдруг сообразила Нина, - у вас на Кавказе много таких! Скажи, ты с мужиками трахался? - заглядывая в глаза, спрашивала Нина. Я почему-то густо покраснел и опустил голову.
          Нет, ты ошибаешься, я не гомосексуал, я хорошо знаю, что это такое! - пытаясь оправдаться, использовал я устаревший термин, знакомый мне по "Мужчине и женщине".
          "Лист"! - жестко добавила Нина, - Гомосексуалист, или педераст, если тебе так понятнее! - Господи, думала, что нашла здорового мужика, а нашла подружку! Слушай, подружка, не подходи ко мне больше, хорошо! А других девушек, которые будут к тебе подкатывать, впредь предупреждай, что ты не по их части! Так будет честнее, чем морочить им голову не по делу! Она отошла, оглядела меня на прощание и сказала:
          - Надо же, дал Бог такое тело педику! А я-то, дура, потеряла столько времени на юге!
          Мы расстались. Я пошел домой, заперся там в библиотеке и стал читать энциклопедию про гомосексуалов - а вдруг Нина и впрямь права. Ночью я даже всплакнул - что-то мне не везет с женским полом. Чем-то я не такой, не пойму только чем.
          А назавтра, в день отъезда, мне, оказывается, было подготовлено испытание на "вшивость". Утром я пошел на Сухумский "медицинский" пляж, где купаются голыми. Не путать с нудистским пляжем - на медицинском голыми купаются только однополые - мужчины на одном пляже, а женщины - на другом. Между этими пляжами стояла деревянная стенка со множеством отверстий, проделанных с мужской стороны, и заткнутых ватой - с женской. Я решил еще раз посмотреть, отличаюсь ли я чем-нибудь от других голых мужчин.
          Я разделся, оставил свою одежду в шкафчике и вышел на пляж, в чем мать родила. Впервые я показался в общественном месте в таком виде. С интересом я стал осматривать голых мужчин и нашел, что большинство из них здорово от меня отличались. Тонкорукие и тонконогие пузатые фигуры с висячим микроскопическим "хвостиком" производили каррикатурное впечатление. Я-то из голых мужчин видел только моих коллег-штангистов в душевой. На медицинском пляже я здорово разочаровался в мужчинах.
          Лег на песок, подставив спину солнцу. Почувствовал под собой теплый, ласковый песок. Эрекция не заставила себя долго ждать, а вот конца ее я так и не дождался. Теплый песок щекотал определенные нервные окончания, и кровь все приливала и приливала куда надо, повышая давление до критического ...
          Спина начала уже было подгорать, перевернуться нельзя - я не заметил на пляже ни одного мужчину с моим состоянием "хвостика". А вдруг это страшно неприлично, или за это могут публично осрамить или арестовать? И я решил спасаться в воде. Развернувшись в сторону моря головой, я медленно, как морская черепаха, пополз к морю. Оглянувшись назад, я с ужасом увидел, как позади меня остается глубокая борозда, как после плуга. Возле берега я вскочил и стремглав бросился в спасительное море.
          От прохладной воды эрекция быстро прошла, но я хотел, чтобы свидетели моего бегства успели уйти с пляжа. Около часа я плавал туда-сюда, заплывая на женскую территорию моря. Но она не была огорожена, море было общим, и я без опасения проплывал мимо купающихся женщин, белые ягодицы которых были хорошо видны сверху. Не удовлетворяясь увиденным сверху, я подныривал под плывущих женщин, разглядывая их снизу. Но без маски или специальных очков разглядеть что-либо отчетливо не удавалось.
          Наконец, я закончил свое сексуальное плаванье и вышел на берег. Проклятая борозда еще оставалась на песке, и я стал ногами засыпать ее. И тут вдруг, как Мефистофель явился моему любимому Фаусту, мне явился некий улыбающийся человек лет тридцати пяти. Он подошел ко мне, заботливо взял под локоть и сказал:
          Боже мой, вы живы и целы! А я уже думал, что вы утонули! Ну, разве можно столько плавать, вы же переохладитесь! Я на вас сразу обратил внимание - у вас такая красивая фигура! Нет, чтобы не простудиться надо выпить немного. Позвольте пригласить вас в эту забегаловку на пляже! - и он уважительно повлек меня к киоску на пляже, возле которого стояло несколько столиков под зонтиками. Выпить меня не надо было уговаривать, это - всегда пожалуйста!
          - Вот, наконец, встречаю порядочного интеллигентного человека. Точно, благородного происхождения! А то одни "глехи" вокруг! - думал я, идя с новым знакомым к киоску. Меня удивило, что продавец поздоровался с моим спутником: "Салами, Миша!", и, не ожидая заказа, подал ему бутылку вина "Салхино" с двумя стаканами. Я никогда не пил "Салхино", но знал, что оно всегда завоевывает "Гран-При" на выставках.
          - За знакомство! - сказал мой новый приятель и чокнулся со мной, - меня зовут Миша, можешь называть меня по имени и на "ты", я еще молодой! - засмеялся он.
          - А я - Николай! - назвал я себя, считая неуместным произносить свое турецкое имя.
          - Ника, значит! - Можно я буду называть тебя "Ника"? - спросил Миша.
          Я знал, что в Грузии Николаев так чаще всего и зовут; правда, чисто по-грузински - "Нико", но культурные обрусевшие грузины так и произносят "Ника". Я пригубил "Салхино" и был поражен его вкусом и запахом. "Салхино" - красное вино ликерного типа, очень сладкое, такое и не пьют в Грузии. Но его вкус и запах - это сказка, сладкая, душистая сказка! Это нектар, амврозия, наших богов - обязательно попробуйте настоящее "Салхино", если вы еще не пили его!
          От бутылки слегка крепленого "Салхино" приятно закружилась голова, захотелось отдыхать в тени и беседовать с приятным человеком. Воспоминания от Нины исчезли, как будто ее и не было.
          - Ника, давай пойдем в баню и смоем этот песок, соль, пот и тому подобное. А потом зайдем в ресторан и выпьем. Я тебя приглашаю! - предложил Миша, и я, естественно, согласился. Мы вышли на улицу, Миша остановил машину, мы сели.
          - К центральным баням! - сказал Миша водителю.
          - Ты был когда-нибудь в этих банях? - спросил Миша, на что я ответил, что еще ни в каких банях вообще не был и моюсь дома.
          Миша рассмеялся и заметил, что бани не только для того, чтобы там мыться. Я не понял, чем еще можно там заниматься, а водитель громко рассмеялся. Вскоре мы подъехали к незнакомому мне зданию сухумской бани, вышли, и водитель пожелал нам успехов.
          В бане Миша уверенно повел меня куда-то по коридорам, пока мы не пришли к двери с красными плюшевыми портьерами.
          - Это "люкс", - сказал мне Миша и подошел к дежурному в белом халате. Тот поздоровался с Мишей и согласно кивнул на его короткие слова.
          - Пошли! - как-то поспешно повел меня Миша, и мы зашли в номер, где была большая ванна, душ, каменное ложе, видимо для массажа, раздевалка, и маленькая комната отдыха со столом, стульями и койкой. Мы не успели раздеться, как в дверь постучали, и вошел дежурный в халате, неся в руках поднос с бутылкой того же "Салхино" и парой крупных красивых персиков.
          Мы быстро выпили по стаканчику вина и пошли в душевую. Я заметил, что движения у Миши стали какими-то нервными и поспешными, он был серьезен. Мне же было хорошо и я улыбался.
          - Давай, сперва я потру тебе спину, а потом ты мне! - скороговоркой предложил Миша. Мне не очень хотелось мыться с мочалкой, но я согласился. Миша поставил меня к стенке, велел опереться на нее руками, и быстро протер мне спину мыльной мочалкой.
          - Теперь ты меня! - как-то нервно сказал Миша, вручил мне намыленную мочалку, а сам уперся руками в каменное ложе, и, согнувшись в три погибели, подставил мне спину. Я начал мылить ему спину, подражая его движениям.
          - Плечи, плечи! - попросил Миша, и я потянулся мочалкой к его плечам.
          Вдруг он неожиданно обхватил меня правой рукой сзади за талию и прижал к себе. Неожиданно я ткнулся "причинным" местом в его ягодицы, и эрекция возникла почти мгновенно. Я пытался отодвинуться назад, но Миша упорно прижимал меня к себе.
          Голова моя пошла кругом, но я тут же понял все. Миша - педик! Как я только сразу не догадался! Так вот о чем говорила и Фаина и Нина! Вот оказывается, моя участь и судьба - педики!
          - Нет, шалишь! - подумал я и оттолкнулся от Миши.
          Миша обернулся, и я увидел его совершенно безумное лицо.
          Ника, Никуша, прошу, не гони, трахни меня, никто никогда не узнает! - Миша лихорадочно пытался схватить меня за "хвостик", но я увертывался.
          - Так ты - гомосексуал? - задал я ему, казалось бы, совершенно ненужный вопрос.
          - А как ты думаешь? - нервно сказал Миша, - как Чайковский, Чабукиани, половина всех артистов и даже Ленин. Чем, думаешь, занимался он в шалаше с Зиновьевым? Ничего плохого в этом нет, повторяю, никто не узнает, а я заплачу тебе! Хорошо заплачу!
          - Пора сматывать удочки, - подумал я и даже не смыв мыла, стал экстренно одеваться.
          Миша с мыльной спиной стал хватать меня за руки и угрожать:
          - Сейчас позову дежурного и скажу, что ты хотел меня изнасиловать! Знаешь такую статью - 121-ю - "Мужеложство"? В тюрьме будешь сидеть! - пугал он меня, сам не веря в свои угрозы.
          - Дурень ты, Миша! - сознавая свое превосходство в силе, спокойно сказал я ему, - я несовершеннолетний, хотя и выгляжу старше, у меня и паспорта-то нет! Статью назвать? - спросил я его, и, одевшись, вышел из номера. Миша, голый с падающей со спины пеной, стоял неподвижно, как вросший в пол.
          В коридоре ко мне подошел дежурный. Видя мой рассвирепевший вид, он спросил: "Что ничего не вышло?"
          - А что должно было выйти? Вы знаете этого человека? - приступился я к нему.
          - Кто же в Сухуми не знает Мишку-пидора, небось, он тебя на пляже "снял"? - ответил дежурный, - он почти каждый день приводит нового. Но он богатый и очень опасный человек, если вы поссорились - берегись!
          - Молодец я, что не назвал ему фамилии и города, где живу! - подумал я, - наконец, начал умнеть!
          Я вышел из бани и поспешил домой. А вечером поезд уже мчал меня в Тбилиси, изрядно поумневшего и набравшегося опыта. Жаль, но марочное "Салхино" я с тех пор пить не могу. Мне теперь кажется, что этот приторный вкус и запах по душе только сексуальным извращенцам.




    Глава 2. Его университеты



          Великий пролетарский писатель Максим Горький не вправе на меня обижаться за подражательство. Может показаться, что названия моих глав несколько напоминают горьковские - "Детство", там, или "Отрочество с Юностью". Но только не название этой главы - у него "Мои университеты", а у меня "Его университеты". Потому, что он писал про себя, а я - про моего друга профессора Нурбея Гулиа, как вы, наверное, убедились, "великого и ужасного". Непонятно только, как после такого тяжелого детства, скандально-унизительного отрочества и мстительно-высокомерной юности, мой друг смог стать прогрессивным ученым-демократом и, где-то, даже гуманитарием! А произошло это потому, что правильной жизни его научили "его университеты". "Университетами" для него были: ВУЗ, в котором он учился, целина, которую он "поднимал", семья, которой он слишком рано обзавелся, спорт, по которому нанесли смертельные удары вышеупомянутые целина и семья. Поступлением в аспирантуру заканчивается период "его университетов" и начинается новый этап его жизни. Но не будем слишком забегать вперед и изложим все по порядку, причем в прежней манере рассказа моего героя о самом себе.

    Студент первых курсов



          Когда я силюсь вспомнить, чем же примечательны были мои первые годы в Политехническом, то, прежде всего на ум приходит спорт, потом женитьба, и только после всего этого - учеба.
          Учеба не требовала от меня никаких усилий. Почти все предметы, я изучал с интересом и поэтому легко, а "Историю КПСС", которая не вызывала ни малейшего интереса, я сумел вызубрить наизусть. Память в молодые годы была "еще та".
          Я знал, что стипендию мне дадут только в случае исключительно отличных оценок в сессии, и поэтому именно их я и получал. Дело в том, что стипендию у нас давали только в том случае, если доход на каждого члена семьи получался менее 300 рублей. Мама моя - ассистент ВУЗа, получала 1050 рублей, бабушка - 360 рублей пенсии, и на троих получалось аж под пятьсот рублей. Только в случае одних пятерок в сессию мне полагалась стипендия, причем повышенная. Мои шикарно одетые и разъезжающие на своих машинах сокурсники приносили справки о нищенских доходах родителей-артельщиков и "забронировали" себе стипендию при любых оценках. Ну, кто дал бы справку о его доходах подпольному цеховику, спекулянту, мошеннику и.т.д.! А работать тогда должны были все - иначе ты тунеядец. Вот и приносили справки о работе на полставки сторожем, дворником и тому подобное.
          За всю учебу в ВУЗе я не получил ни одной четверки, еще бы - без стипендии мне пришлось бы переходить на вечернее отделение, чего не хотелось. А повышенная стипендия - 550 рублей тогда была примерно равна 60 долларам, и при тогдашних ценах (красная икра - 35 рублей за килограмм, столичная водка - 25 рублей за бутылку, проезд на трамвае - 20 копеек и т.д.) на нее вполне можно было прожить. Тем более икру я не ел - она мне опротивела еще в детстве, водку готовил сам, а за трамвай платил не 20 копеек, а 3 копейки.
          Дело в том, что монеты достоинством в двадцать копеек и в три копейки имели точно одинаковые диаметры и реверс (то, что всю жизнь называлось "орлом"). И только аверс (где написано достоинство монеты) и цвет были разными.
          Я достал немного ртути (в то время ее можно было похитить даже в ВУЗовской химлаборатории) и амальгамировал трехкопеечные монеты. То есть, я натирал их тряпочкой с ртутью, и монеты приобретали серебристый цвет. Если такую монету показать "орлом", то никакого отличия от двадцатикопеечной не было. В трамвае я показывал народу такую монетку орлом и бросал ее в кассу, а потом уж отрывал билет.
          О вреде ртути тогда не говорили - это сейчас поднимают страшный шум, если вдруг в еде находят хоть капельку ртути. Авторитетно заявляю всем, что при приеме внутрь ртуть не токсична! Дышать ее парами не стоит, а глотать - пожалуйста, сколько влезет!
          У нас на "том дворе" жил бывший "зек" - Рафик, который на зоне работал на ртутных приисках. Так вот эту ртуть на работе он каждый день пил килограммами, а, приходя домой, переворачивался вверх ногами и выливал содержимое в таз. Потом он продавал ртуть скупщикам, которые перепродавали ее частным зубным врачам. В те годы были очень распространены медные и серебрянные пломбы, материал (амальгама), для которых готовится на ртути. Две медные пломбы, поставленные мне более полувека назад, прекрасно держатся у меня в зубах и сейчас, а каков век пломб нынешних - вы сами прекрасно знаете.
          Монета, натертая ртутью, недолго оставалась серебристой - ртуть выдыхалась и золотистый цвет возвращался. Поэтому у меня в комнате стояло блюдце со ртутью и монетами, плавающими в ней как кусочки дерева или пробки. Я их время от времени переворачивал, чтобы амальгамировать обе стороны. Как мы все не поумирали от этого сам не понимаю! Наверное, на Кавказе даже ртуть была поддельной!
          А если серьезно - то не повторяйте этого опыта сами. Я думаю, изобретатель ртутного барометра Торричелли умер молодым, как раз из-за целых корыт со ртутью, которые стояли открытыми у него в лаборатории. Это видно, хотя бы из рисунков, изображавших этого ученого в своей лаборатории.
          Так вот, возвращаясь к начальным годам в ВУЗе, я первым делом вспоминаю тренировки. У нас в Политехническом был хороший зал штанги, где я тренировался три-четыре раза в неделю. Но первые годы продолжал ходить в прежний зал на стадионе "Динамо", к которому привык, да и с товарищами не хотелось расставаться. У нас образовалась теплая группа товарищей, шуточным девизом которой был: "Поднимем штангу на должную высоту!".
          Иосиф Шивц почему-то ушел с тренерской работы, и у нас появился молодой симпатичный тренер Роберт, которого мы все очень полюбили. Мы даже стихотворение такое придумали в подражание Маяковскому:
          Да будь я евреем преклонных годов,
          И то без сомнений и ропота,
          Я штангу бы поднял только за то,
          Чтобы порадовать Роберта!

          А Роберту очень нравился мой жим - я "выдавливал" штангу несмотря ни на что, даже если она была непомерно тяжела для меня.
          - Венацвале ам спортсменс! ("Благословляю, этого спортсмена!" - по-грузински) - восхищенно говорил Роберт, видя мой жим. Он был уверен, что я побью мировой рекорд в жиме, а он был тогда, в моем полулегком весе, равен 115 килограммам. В 1958 году весной я на тренировке жал, конечно не очень "чисто", штангу в 115 килограммов, а на соревнованиях поднял всего 105 килограммов - не хотел рисковать, мне нужно было выполнить норматив мастера, что я успешно и сделал. Кстати, норма мастера спорта в жиме тогда была всего 95 килограммов. Но я, нимало не сомневался в том, что осенью 1958 года, побью мировой рекорд. Даже сам экс-рекордсмен мира в жиме, Хайм Ханукашвили говорил мне, что я вполне могу осенью побить этот рекорд. Рекордсмен тренировался в том же зале, что и я, только в другое время. И чемпион мира - Рафаэль Чимишкян также тренировался в нашем зале. Мне "повезло" - только в моем - полулегком весе, в Грузии были штангисты мирового класса - чемпион и рекордсмен мира. "Рыпаться" мне вроде, было некуда, но именно в жиме была "брешь" - 115 килограммов - вес, который никак нельзя было считать очень большим. У чемпиона мира Чимишкяна жим был слабый - 105 килограммов, но в рывке и толчке, он был недосягаем (в то время соревнования по штанге проводились по классическому троеборью - жим, рывок и толчок двумя руками). Вот и поуходили мало-мальски сильные спортсмены в другие весовые категории - легчайший и легкий веса, боясь конкуренции с Чимишкяном. А Ханукашвили был уже "в возрасте" и установить новый рекорд не мог. Так и держались эти 115 килограммов, как будто специально дожидаясь меня.
          В начале лета я уже на тренировке жал 115 килограммов, нужны были только соревнования соответствующего уровня, которые должны были состояться осенью.
          За многие ошибки в жизни я крепко ругал себя, но самыми последними словами я обзываю себя за то, что "прозевал" этот рекорд, который, казалось бы, сам шел в руки. Летом наш курс уезжал по комсомольским путевкам убирать урожай на целину, и я принял идиотское решение ехать вместе с моей группой. Эта поездка представлялась мне чем-то вроде летнего отдыха, заодно можно позаниматься моими любимыми эспандерами, и осенью же - побить мировой рекорд. Как ни убеждал меня тренер не ехать, но я был непреклонен и стоял на своем, как известное вьючное упрямое животное.
          И что же - поездка затянулась до октября, еще в поезде я заболел кишечным заболеванием, от которого чуть ни отдал концы, и в результате прибавил в весе 25 килограммов, перейдя сразу через четыре весовые категории в полутяжелый вес. Да еще, слава Богу, что приехал живым, двое с нашего курса погибли, замерзнув в снежной буре... в сентябре!
          И пока я гонял эти 25 килограммов и приходил хоть в какую-нибудь спортивную форму, прошел год, а уже в сентябре Виктор Корж улучшил рекорд в жиме аж до 118,5 килограммов! Близок был локоток, но так и не удалось мне его укусить!
          На первом курсе учились в нашей группе две девушки - спортсменки, отличницы и т.д. Одна - Лиля, была гимнасткой, другая Ира - теннисисткой. Мне нравились они обе, и как оказалось, взаимно. Лиля похитила со спортивного стенда мою фотографию со штангой, и это послужило поводом для встречи. Она опоздала на свидание на полтора часа, а я педантично ждал ее. Не нашлось тогда участливого человека, который научил бы меня уму-разуму - если девушка опаздывает, тем более, настолько, то ненадежный она человек!
          Ира никогда не опаздывала, она была умной, начитанной и веселой брюнеткой с черными глазами. Лиля была сильна в математике, но не начитана - она воспитывалась в очень простой и бедной семье. Но она была блондинкой - и это сыграло свою роль. Я как "лицо кавказской национальности" сильнее увлекся ею. Но не забывал и Иру.
          В конце года между девушками произошел конфликт из-за меня, где победила Лиля. Ира даже ушла из Политеха в Университет, поссорившись с Лилей, но не со мной. Несмотря на ссору между собой, они принимали горячее участие в моей спортивной жизни, не пропуская ни одного соревнования с моим участием.
          Который из этих два девушка не твой - познаком! - просили меня кавказские штангисты, увидев такую яркую парочку на соревнованиях по штанге, где женщин среди зрителей почти не было. О том, чтобы женщинам самим поднимать штангу и соревноваться, тогда и думать не могли. - Все два - мой! - отвечал я, и "просители", цокая языком, уходили.
          Узнав откуда-то, что я летом решил ехать на целину, Ира специально встретилась со мной, чтобы отговорить от этого глупого, с ее точки зрения, шага:
          - Ты что, ненормальный, что ли? - горячо убеждала Ира, - тебе же к мировому рекорду надо готовиться - режим, диета, отдых! А ты, неизвестно куда собрался?
          Лиля, и что самое главное, мама, были противоположного мнения. Лиля, правда, потом говорила, что так она поступала только "в пику" Ире, но слова мамы убедили меня:
          - Все товарищи едут на целину, а ты хочешь показать им, что ты особый? Некрасиво будет!
          Оказавшись в вагоне, я понял, кто из группы считал себя особым. Все, кто имел хоть какую-то зацепку, не поехал. А кто не имел - опоздали, сославшись на поломавшийся автобус. Поехали только простодушные, идиоты (к которым я охотно причисляю и себя!) и те, кто, имея специальность каменщика или плотника хотели на целине подзаработать. Последних оказалось только трое, это были взрослые люди, после армии, а одному вообще было за тридцать. С двумя из них - "стариком" Калашяном и комсоргом группы Абрамяном, судьба еще столкнет меня в одном пикантном деле, о котором я расскажу после.
          Умные и хитрые с нами не поехали, и они были тысячу раз правы. Сколько я ругаю себя за непростительные ошибки и промахи в прошлой жизни, но продолжаю их делать даже сейчас. Неглупый вроде человек (это я мнение окружающих высказываю!), а промахи - достойны ребенка из дикого островного племени.
          Вывод, который я сделал для себя (может, слишком поздно!) - научные, технические и прочие специальные знания и знание жизни - совершенно разные, порой, взаимоисключающие вещи!

    Путь на целину



          В июле 1958 года, в страшную сорокоградусную Тбилисскую жару, закинув за плечи рюкзак с банками тушенки и сгущенки, с полотенцем, сменой белья и свитером на всякий случай, я в назначенное время пошел на вокзал пешком. Благо от дома до вокзала - десять минут хода. С собой взял немного денег (остальные надеялся там заработать), паспорт и "комсомольскую путевку".
          Нашел свой товарный поезд и пульмановский вагон с нарами для перевозки комсомольцев-целинников. Намека на туалет в вагоне не было - обращаю на это внимание, так как вопрос туалета окажется для меня очень актуальным! На нары были набросаны грязные матрацы, на которых клопы ползали, не скрываясь даже днем.
          В вагоне размещались четыре группы студентов - две русские в одном конце, и две грузинские - в другом. Всего было человек около семидесяти. Путь в Северный Казахстан - Кустанайскую область, лежал через Азербайджан - печально известный Сумгаит, Дагестан - Махачкалу, и Чечню - Гудермес, а далее - через Астрахань, Оренбург на станцию Тобол, где нас и высадили. Переезд занял почти неделю. До Оренбурга наш поезд часами стоял на разных полустанках, пропуская более важные поезда, ехал он медленной скоростью, а после Оренбурга двигался, хотя и медленно, но безостановочно, днем и ночью.
          Лиля провожать меня не пришла - она отдыхала на море. Поезд отошел под "Прощание славянки" и бравурные грузинские марши. Мы поделили свои нары и матрацы, постелили на них выданные нам пятнистые простыни с ужасными черными штампами, величиной с тетрадную страницу, разложили плоские жесткие подушки. Занозы из нар свободно проходили через тощие матрацы и помогали голодным клопам жалить нас.
          До Сумгаита ехали весь первый день, изнывая от жары. Оказывается, есть жара хуже Тбилисской - это жара Азербайджанская. Мы выскакивали на каждой остановке, чтобы выпить воды и намочить полотенца, которыми постоянно обтирались, спасаясь от жары и отпугивая клопов. Убедительно прошу вас, не ездите на нарах в товарных вагонах, вот рассказываю и сам чешусь от воспоминаний!
          Проезжая по Чечне на следующий день, мы по инициативе "старика" Калашяна, созвали общее собрание и решили собрать всю еду в общий котел и назначить дежурных на ночь. Я с удовольствием отдал в общий котел свои банки тушенки и сгущенки, но заметил, что многие рылись в своих торбах довольно долго, явно утаивая ценные продукты. Увидел, что Калашян положил в общий котел только батон хлеба, весело заметив, что он не куркуль, чтобы брать с собой запасы.
          Ночью мы проезжали по Чечне. Думали ли мы, что через сорок с лишним лет здесь будет твориться такое! Чеченцев в ту пору там не было, я встречал их уже на целине, как и ингушей. Они мирно работали в колхозах и воинственности не выказывали.
          Утром следующего дня поезд подошел к Махачкале. Нас высадили, повезли в военную часть и накормили солдатским обедом из полевой кухни. Каша и чай - это тоже неплохо! Днем купались в Каспийском море, а потом часть ребят поехала на вокзал, а я с моим товарищем Максимовым пошли на вокзал пешком. Когда мы добрели до вокзала, то увидели наш поезд только с хвоста - он медленно уходил.
          Никогда не забуду наш с Максимовым бег вдогонку уходящему товарняку. Он продолжался, наверное, полчаса. Еле-еле мы подпрыгнули на площадку заднего вагона, подхватываемые такими же опоздавшими, и пробыли там до ближайшей стоянки. Потом нашли свой вагон и встретились с товарищами, которые весело сообщили, что они нас уже не ждали. Господи, почему я не упал при этом беге и не вывихнул ногу! От Махачкалы я бы за день добрался бы до Тбилиси на попутных машинах или зайцем на пассажирских поездах, но целинная чаша меня бы миновала!
          Беда случилась в эту ночь и на следующий день, когда мы проезжали по Калмыцким степям, Астраханской дельте и Западному Казахстану.
          Этой ночью дежурным по вагону был я с приятелем Максимовым. И пришла мне в голову шальная мысль - а не пошарить ли нам по торбам сокурсников и не поискать ли там чего-нибудь вкусного. Ведь все продукты мы должны были сдать в общий котел, а утаивать от товарищей - не по-комсомольски! Стало быть, жаловаться не будут. Обшарив вещи, мы обнаружили фляжку коньяка, несколько банок икры и много шоколада. Выпили на двоих фляжку, а икру я больше банки съесть не смог, по известной причине. Зато шоколаду я съел до десятка плиток, запивая водой; давился, но ел. Заснуть после этого, я даже утром не смог.
          Наутро ребята, конечно же, обнаружили пропажу, но открыто сказать об этом не смогли. Зато я на каждой остановке выбегал и пил воду, где мог - из кранов, фонтанчиков, даже лед сосал. А хуже всего то, что на одной из станций, мы похитили у морожещицы бочонок со льдом. Лед был обычный, не сухой, и я сперва сосал его, утоляя мучительную жажду после ночного шоколада. Шоколадный кофеин вызвал сильный жар и приливы крови к голове, и я стал класть на голову лед. Замотал голову полотенцем, как чалмой, а под него по мере таяния, подкладывал все новые и новые куски льда. Мне казалось, что голова даже покрылась инеем, но я все подкладывал и подкладывал лед.
          По Оренбургу я еще, пошатываясь, гулял, а вечером после него слег с сильным жаром - видимо, простудился. Жар вызвал такую жажду, что я пил любую воду, не разбирая ее принадлежности. Под утро к жару прибавился понос, а поезд, как я уже упоминал, шел не останавливаясь. Дверной проем вагона был перегорожен доской, чтобы люди при качке не выпадали. И я, зацепившись руками за эту доску, приседал наружу и давал волю поносу. Почти все два дня до Тобола я провисел в такой позе, при температуре почти в сорок градусов.
          Сорок снаружи и сорок в организме - я чувствовал себя на все восемьдесят градусов. В этом жару и бреду мне запомнилась одна картина. Мы проезжали в степи мимо двух женщин в юбках до земли и с лицами, густо напудренными мелом или побелкой. На этом белом фоне выделялись ярко-красные губы. Ребята уже с первых вагонов начали кричать им пошлости и делать неприличные жесты. И вдруг прямо перед нашим вагоном обе женщины резко повернулись к нам спиной, нагнулись и задрали сзади юбки. Поезд шел очень медленно, и я, несмотря на жар и понос, разобрал все анатомические подробности женского таза сзади.
          Вечером, уже не помню, какого дня пути, мы прибыли на маленькую станцию Тобол, где нас высадили. Я чувствовал себя все хуже и хуже, лекарств никаких не было, и на ум приходил анекдот, который я раньше считал очень смешным, а в тот момент крайне грустным и страшным.
          Вот этот анекдот: умирает в больнице человек от дезинтерии. Врачи сказали ему, что он безнадежен и спросили, что передать родным и друзьям.
          - Передайте, что я умер от сифилиса! - просит больной.
          - Помилуйте, - удивляются врачи, - зачем такая дезинформация?
          - А чтобы думали, что я умер как настоящий мужчина, а не как засранец!
          Я, в отличие от того больного, обмануть никого уже не смог. Диагноз мой был ясен всем.
          Нам велели погрузиться навалом в кузова автомобилей ГАЗ-51, и повезли куда-то. Трясло так, что из одного кузова выпал на дорогу какой-то студент. Его подобрали и поехали дальше. По дороге мы сделали две-три остановки и стояли примерно по часу. Мне уже эти стоянки были ни к чему, и я даже не вылезал из кузова - меня бил озноб, и вылезти наружу не было сил.
          К утру приехали на какой-то распределитель - барак с нарами, но без матрасов, и велели ждать, пока подыщут жилье. Я, весь дрожа, еле добрел до нар и лег прямо на доски. До этого, сходив в туалет, я обнаружил, что уже хожу с кровью.
          - А ведь ты подохнешь, наверное! - внимательно посмотрев на меня, сказал мой приятель Витька Галушкин, - хоть ты и падла приличная, хорони потом тебя тут! Так и быть, дам тебе лекарства, может, пригодишься еще!
          Витька был сыном какого-то союзного военного представителя в Грузии в ранге министра. Он мог бы спокойно увильнуть от целины, но не стал этого делать. Отец обеспечил его классными лекарствами, чтобы обезопасить сына. Я забыл название этого лекарства, но помню, что это был импортный антибиотик, целенаправленно от кишечных болезней.
          Витька дал мне пакетик с таблетками и аннотацию, где были рекомендации по применению. Днем прекратился понос, а к вечеру я чувствовал себя уже сносно. Я поблагодарил Витьку за спасение и извинился за "чистку" его вещей. Помню, что именно в его рюкзаке мы нашли больше всего деликатесов и фляжку коньяка.
          - Если не подохнешь, - за тобой ящик водки! - объявил Витька. Но я не успел поставить ему ящик на целине - он вскоре же заболел и был отправлен в Тбилиси. Дома же мы с ним выпили не один ящик водки; для меня это пьянство прошло безвредно, а Витька же, к сожалению, постепенно спился и умер еще молодым, причем, прямо на улице. Но это было лет через пятнадцать, а пока я почувствовал, что выжил.
          На ночь нас определили в пустующий амбар под номером 628, где уже были нары. Дали по тоненькому байковому одеялу, матрасу, соответствующее белье и подушки. Амбар No 628 принадлежал Чендакскому зерносовхозу, и мы поступили в распоряжение отделения этого совхоза.
          Все было бы ничего - я выздоровел, погода была хорошая, только из-за запасов зерна под полом в амбаре водились крысы с кролика величиной. Они были здесь хозяевами, мы - гостями. Крысы вынужденно мирились с нами, по-видимому, понимая, что если мы уйдем из амбара, придут местные, которые хуже. Но замахиваться, а тем более бить себя - не позволяли: по-звериному скалились и угрожающе пищали. Часто они ночевали в наших постелях, правда, поверх одеяла, внутрь почему-то не лезли. Крысы очень любили сало, а мы иногда покупали его у местных. Приходилось подвешивать его к потолочным балкам на проволоке, иначе крысы в момент съели бы это лакомство.

    "Притирка"



          Рядом с амбаром была кухня в виде в виде вагончика, а также туалет, правда без дверей, но со входом, обращенным в поле. Дня через два-три после выздоровления, ко мне вернулись прежние сила и наглость. Я подобрал где то пилу-ножовку, заточил ее на круге с двух сторон кинжалом и сшил из кирзы чехол. Еще я сшил себе широкий пояс из сыромятной кожи, а потом надеялся изготовить и самодельную штангу. А пока прицепил к поясу чехол с импровизированным кинжалом.
          Штангу я все-таки себе сделал из длинной стальной оси, с посаженными на нее катками от тракторной ходовой части, где катки эти катятся изнутри по гусеницам. Штангу я поставил посреди амбара и стал регулярно тренироваться.
          Витька, спасший мне жизнь, как-то снисходительно отозвался о штанге, назвав ее "жестянкой". Я обиделся и предложил поспорить на две бутылки водки - если она меньше 100 килограммов, выигрывает Витька, а больше - я. Тут же нашлись помощники, погрузили штангу на телегу и гурьбой отправились в магазин - взвешивать. Выиграл я - штанга оказалась весом 105 килограммов. Витька купил две бутылки водки (уборочная еще не началась и водка пока продавалась), которые тут же и выпили: первый стакан - я, второй - Витька, а остальное - выпили помощники.
          Витька быстро захмелел, кричал, что зря дал мне дорогие лекарства, что лучше бы я подох, и тому подобное. А вскоре он сильно заболел (уже не помню, чем) и его отправили домой. Оставшиеся матрас, одеяло и подушку, я забрал себе, сказав, что Витька "завещал" это добро мне. Матрасы я положил друг на друга, а байковые одеяла сшил по периметру, набив между ними сухое сено. Как я оказался прав, что сделал это - грядущие холода я перенес сравнительно легко, по крайней мере, не спал в телогрейке и сапогах, как другие.
          По праву сильнейшего я вел себя в группе по-хозяйски, но у меня обнаружился конкурент. Это был староста группы - Володя Прийменко, прошедший армию и знавший некоторые приемы самбо. Володя был худ, белоглаз, похож на Иудушку Головлева по рисункам Кукрыниксов, зол и достаточно силен. Мы с ним периодически цеплялись друг к другу, но пока по-мелочи. Володя был очень нудным парнем и все доносил нашему куратору - члену парткома факультета Тоточава. Последний был добрым и неплохим человеком, но как партиец должен был реагировать. А как мегрел (Тоточава - мегрельская фамилия), наверное, симпатизировал мне, если это вообще можно было сделать при моем поведении.
          Причина моего раздора с Володей была одна - кухня. Не знаю медицинского обоснования этого явления, но после моего кишечного заболевания неизвестной мне этиологии, у меня проснулся бешеный аппетит. Я ел все, что попадет под руку - зерно молочно-восковой спелости, кашу, остающуюся в котле, не съеденные яйца, которых было так много, что и съесть их все оказалось невозможным. Иногда я по ночам вставал, будто в туалет, а сам шел на кухню, вскрывал дверь ножом и быстро поедал оставленные там припасы. Я вынужден был поедать быстро потому, что минут через десять Прийменко, убедившись, что меня нет в туалете, бежал на кухню и мешал мне утолять голод. Какое ему было дело до этого - не понимаю, нудный и вредный был он, и все тут!
          А время от времени мы схватывались. Я старался захватить его в мои смертельные объятья, он же предпочитал удары. В конце концов, мы сваливались на землю и как два зверя катались, пытаясь укусить друг друга. Услышав мат и рычанье, ребята вставали и отдирали нас друг от друга.
          Я знал, что Володька "обхаживал" нашу повариху Марту, он постоянно просиживал с ней на кухне. Ребятам это не очень нравилось. И когда Тоточава объявил, что надо назначить ответственного по кухне, то я и Прийменко одновременно выставили свои кандидатуры. Вопрос решался голосованием.
          - Он же обожрет вас, вам это надо? - приводил свой довод Прийменко.
          - А Прийменко будет на кухне трахаться с Мартой, это вам понравится? - приводил я свой довод.
          - Пусть подерутся, и кто выиграет, тот и будет зав. кухней! - предложил Гога Тертерян.
          Меня ребята не очень любили, но Володю за его доносительство и нудность, просто ненавидели. Наша драка была бы для них неплохим шоу.
          Уговаривать нас не надо было. Мы вскочили на нары - а они были, как одна площадка 5х2 метра и покрыты матрасами - и сцепились. Мне удалось ухватить противника за шею согнутой правой рукой, которую я дополнительно сгибал левой. Прийменко, пользуясь тем, что руки у меня заняты, стал пальцами выдавливать мне глаза. Я пытался укусить его, бил его коленом в пах, но не помогало. Только когда он стал хрипеть от удушья, а у меня пошла кровь, как показалось, из глаз (на самом деле кровь пошла из носа), нас растащили, как двух питбулей.
          Вопрос о зав. кухни оставался открытым, пока его не разрешил Тоточава.
          У вас есть староста, пусть он будет и ответственным за кухню, и причем здесь Гулиа? - провозгласил Тоточава и ребята неохотно, но согласились. Я грозился поджечь кухню, но потом понял, что первым пострадаю от этого я сам. К тому же мы стали менять зерно у местных жителей на самогон, сало и другие съестные продукты.
          Делалось это так. В то время хлеба убирали раздельным способом - сперва косили и укладывали в валки, а потом, когда зерно недели через две дозревало в валках, подборщиками подбирали и молотили это зерно. Этот метод, пригодный для высоких, крепких колосьев, например, на Кубани, плохо подходил для целины 1958 года.
          Колосья были слабые, часто шли дожди, и подбирать жиденькие, прибитые к земле валки было очень трудно. Все комбайнеры понимали это, но было указание партийного руководства, то ли области, то ли Казахстана, то ли самого Хрущева - косить враздельную. Мы же с моим комбайнером Толиком на нашей самоходке, косили впрямую по диагонали поля - "напрямки" к какой-нибудь деревне. Там медленно ехали вдоль домов и громко предлагали: "Кому пшеницы?"
          Покупатель находился тут же. Мы высыпали ему за забор наш бункер - 11 центнеров, а он давал за это четверть самогона, огромный кусок сала, засоленного мяса, маринованных огурцов и другой снеди. Так что, водкой и закуской мы были обеспечены! В свое слабое оправдание могу только, забегая вперед, сказать, что к середине августа пошли непрерывные дожди, когда подбирать валки было нельзя, а к концу месяца повалил снег, засыпав всю скошенную пшеницу толстым слоем. Только весной такой хлеб частично подбирали и отправляли на спиртзаводы. А мы косили "по уму" - напрямую, спасали зерно, отдавая его труженникам деревни, а спирт получали тут же, минуя спиртзаводы. И быстро и экономично!
          Мне постоянно приходила на ум крамольная мысль - а нужно ли было вообще "поднимать" целину? Окупятся ли такие колоссальные финансовые затраты, переброс людских ресурсов, сломанные судьбы людей? Кормила же Россия в 1913 году пол-мира и без всякой целины. В приватных беседах с "бывалыми" людьми - и на целине и в Москве, я получал однозначный ответ: "Не нужно!" Правда, ответ произносился тет-а-тет и шепотом.
          А вот на другой, менее глобальный, но более близкий мне вопрос - нужно ли было посылать на целину неопытных студентов со всей страны - я однозначно отвечаю: "Нет!". Не самый худший был наш "призыв" - все идейные, готовые к труду ребята. И что же мы сделали полезного? Скосили малую часть хлебов, которые все равно пропали. Причем за счет совхоза съели столько, что все остались должны не менее, чем по тысяче рублей. Кроме того, израсходовали государственные деньги на проезд (будь он неладен!) и обмундирование - телогрейки, сапоги, матрасы, одеяла и пр. Вместо летнего отдыха чуть ли не половина ребят заболела, и на два месяца все опоздали на занятия. А два парня с нашего вагона вообще погибли нелепой смертью. Доходили слухи, что в соседних отделениях совхоза тоже были погибшие - кто от электротока, но больше всего от убийств со стороны местных и драк с ними. Мы были очень невыгодны местным жителям - работали почти бесплатно, отбивая их хлеб. Да и подворовывать так или иначе им мешали.
          Местные несколько раз стреляли дробью по фанерному туалету близ нашего амбара-общежития. Они появлялись со стороны деревеньки, обычно поздно вечером, дожидались, когда кто-нибудь пойдет с фонарем в туалет, а потом стреляли крупной дробью. Дробь легко пробивала фанеру, и несчастный студент мчался обратно в амбар, отправляя свою нужду по дороге. В амбаре мы заливали ему ранки йодом и выковыривали дробинки иголкой или шилом. Жаловаться было некому, да и лечиться было не у кого. Хорошо еще, что ранки были неопасные. После двух-трех случаев я нашел лист железа и прибил его к стенке туалета изнутри. Договорились, что когда прозвучит выстрел, сидящий в туалете должен истошно орать, имитируя ранение. Довольный снайпер шел домой и не придумывал новых способов борьбы с нами.
          Как-то "старик" Калашян, двухметровый богатырь Чуцик и я пошли в засаду в кусты. Дождались, когда местный вышел с ружьем, выбрал позицию и стал ждать свою жертву. "Жертва", с которой мы, конечно же, договорились, надев сапоги, телогрейку и обмотав голову одеялом, несколько раз перебегала с фонарем, привязанным к швабре, до туалета и обратно.
          Наконец раздался выстрел и тут же - другой. Мы бросились наперерез стрелку, отгородив его от деревни. Мы ногами свалили его на землю, потоптали прилично, избили прикладом его же ружья, которое потом сломали ударами о пень и бросили рядом. Напоследок я вынул свой кинжал-ножовку, порезал на "снайпере" куртку и сделал несколько неглубоких проколов в мягкие области - ягодицы, бедра, икры. Стрельба по "бронированному" туалету прекратилась.

    Поединки с десятником и первый секс



          До уборочной "страды" нас почти не использовали, мы даже просили работы. Направили как-то подровнять силосный ров, но нас там от вони стошнило, и мы сбежали. Я попросил у десятника Архипова "силовой" работы, поднять там чего-нибудь или перетащить. Штангист, дескать, сила пропадает. Десятник хитро улыбнулся и повез на своем "козле" меня в поле. Там стоял комбайн "Сталинец - 6" со снятым двигателем. Видимо, двигатель отремонтировали и поставили на землю рядом с машиной. Поднять двигатель надо было метра на полтора.
          - Поднимешь - сто рублей дам! - сказал на прощание Архипов и повернул машину, - заеду часа через два!
          Я уже продумывал хитрые комбинации из рычагов и веревки, как вдруг увидел ехавший навстречу мне "газик" с чужими студентами на борту. Я замахал руками, и когда машина остановилась, попросил:
          Студенты, дорогие, помогите комбайнеру поднять двигатель обратно! Свалился по дороге, узнает начальник - головы не сносить!
          Студенты попрыгали с кузова, и за пару минут двигатель был на месте. Я сказал им: "Большое целинное спасибо!", а водитель, хитро подмигнув мне, увез студентов дальше. Я не стал ждать десятника и пошел сам в контору - дороги туда было минут двадцать. Архипов аж рот раскрыл от удивления, когда узнал, что двигатель на месте. Не поверил, посадил меня в козла, и мы поехали на место. Вышел, посмотрел на двигатель, потом на меня и покачал головой.
          Хочешь, еще за сто рублей сниму его снова? - предложил я, но десятник отверг мое предложение. Вернулись в контору, и он без разговоров выдал мне сто рублей. Но злопамятный Архипов решил доконать меня следующим своим заданием. Он предложил уложить фундамент для печи в строящейся конторе. Цоколь конторы был уже выложен саманными блоками - "саманами". Изготовлены они были из навоза, глины и рубленой соломы, и весили, наверное, по пуду штука. На дворе валялась куча саманов и куча земли, вырытой из ямы под фундамент. Нужно было замесить глину (бочка воды и глина имелись), уложить саманы в фундаментную яму в пять слоев, подогнать их, положить на глину, подравнять топором и лопатой, которые лежали тут же рядом.
          Кучу земли, нужно было вывезти подальше и рассыпать - для этого стояла лошадь с телегой. Одной бочки воды не хватило бы, и на этой же телеге мне пришлось бы привозить воду из озера. На это давался целый день и двести рублей оплаты. Архипов должен был заехать часов в шесть и проверить работу.
          Я почесал голову и понял, что не в коня корм. Работу эту я не осилю, а уж Архипов разнесет "парашу" по всему совхозу. Тогда я (даром, что ли отличник!) решил схитрить. Я вылил бочку воды в глину и размешал ее, затем засыпал лопатой кучу земли обратно в фундаментную яму, и как следует, утрамбовал ее ногами. Небольшой остаток разровнял по полу конторы. Затем уложил сверху один слой саманов, обильно смазанный глиной и даже отштукатуренный ею же сверху. Остальные саманы набрал в телегу и отвез подальше, свалив в овраг, а затем улегся отдохнуть на траву близ строящейся конторы и заснул.
          Забегая вперед, расскажу, что на следующий год сюда приехали наши же студенты, но курсом младше. Так вот, бригада, которая достраивала контору, рассказала мне, как чертыхался Архипов, когда поставленная на мой фундамент печь осела и покосилась так, что чуть не свалилась. Пришлось разбирать печь и перекладывать фундамент.
          Проснулся я оттого, что кто-то будил меня. - Неужели, Архипов! - в страхе подумал я, но будили меня очень уж нежно, явно не по-Архиповски. Открываю глаза: надо мной сидит женщина в косынке, загорелая, глаза голубые, улыбается. Зубы - как у всех местных - находка для стоматолога.
          - Я - Ульяна, - представилась она, - подойду, думаю, посмотрю, не помер ли. Вижу - здоров! - Увидев, что я в порядке, Ульяна улыбалась все шире и шире.
          - Может за здоровьечко самогончику по чуть-чуть? - подмигнув, предложила Ульяна и, раскрыв холщевую сумку, показала горлышко бутылки, заткнутое газетной пробкой.
          Я поднялся и осмотрел Ульяну. Надо сказать, что снизу она казалась привлекательнее. Маленького роста, крепышка, лет тридцати, Ульяна была скорее не загорелой, а вся в коричневых веснушках. Нос - чухонский, губы обветренные. Настроение упало, но сразу поднялось при мысли о самогоне, а возможно, и закуске. Как-никак - весь день без обеда!
          Мы уселись на цоколь, Ульяна постелила газету, поставила бутылку и один граненый стакан. Затем положила на газету нарезаного соленого сала, полбулки хлеба и несколько огурцов.
          - Стакан-то один всего, - виновато улыбнулась Ульяна. Но я быстро налил самогон в стакан, вручил его Ульяне, а сам взял в руки бутылку.
          - У нас на Кавказе, откуда я приехал, пьют только из бутылки! - уверенно соврал я.
          - Так ты тоже с Кавказа? - радостно удивилась Ульяна, - ты что, не грузин ли? Слово "тоже" насторожило меня, но я бодро доложил:
          - Грузин - первый сорт, - мегрел называется, мы на Черном море живем, - хвастался я, хлопая себя кулаком в грудь, совсем как это делает самец гориллы, который живет несколько южнее.
          Мы выпили за здоровье, как предложила Ульяна, потом - за встречу, а последнюю - уже за любовь. Меня поразила метаморфоза, которую, я испытал тогда впервые в жизни. До первого глотка Ульяна, как я уже говорил, казалась мне невзрачной, даже некрасивой женщиной, намного старше меня. После первого тоста, я стал находить ее загадочной незнакомкой, этакой пастушкой, забредшей к соседнему пастушку на посиделки. После второго тоста Ульяна преобразилась в красивую мулатку, необычайно привлекательную и сексуальную. Обнимая ее за талию, я ощутил здоровую упругость сильного тела, созданного как будто специально для плотской любви. Тогда я еще не знал народной мудрости: "Не бывает некрасивых женщин, бывает только мало водки!" Солнце грело, но не пекло, вокруг конторы была зеленая густая трава, поодаль - кусты.
          Мы выпили по третьему разу и как-то вместе встали. Обняв друг друга за талии, мы, пошатываясь, пошли в известную нам сторону. Я пошатывался больше (наверное, больше выпил, или привычки было меньше!), но Ульяна твердой рукой направляла мое движение в нужную нам сторону - к кустам.
          Как голодные звери набрасываются на свою добычу, как вольные борцы горячо схватываются друг с другом после сигнала судьи, так и мы с Ульяной необузданно повалившись на траву, обхватили друг друга всем, чем можно было только обхватить. Задыхаясь и рыча, мы срывали друг с друга одежды, стараясь не очень повредить их, так как помнили, что надо будет еще и одеваться ...
          Опыта подобных встреч у меня еще не было, но как-то все получилось само собой. Вот она - сила инстинкта! Вокруг никого не было, но я все же прикрывал рот Ульяны рукой - мне казалось, что ее финальный вопль слышен аж в нашем амбаре. Затем мы разом откинулись друг от друга и, лежа на спинах на прохладной траве, дышали так тяжело, как будто выполнили всю работу, порученную мне прощелыгой Архиповым.
          Постепенно наше дыхание стало ровнее, реже; мы снова посмотрели друг на друга - и снова в бой. Второй раунд был поспокойнее, но и подольше.
          - Ты не очень-то вопи подконец! - попросил я Ульяну, - десятник скоро должен подойти, как бы не услышал, гад!
          Ульяна, страдальчески улыбаясь, кивнула, но обещания своего не сдержала ...
          Архипов пришел, как и обещал, в шесть. Увидев выполненную работу, он потоптался на фундаменте, похвалил его, но, посмотрев на меня уставшего и всего взмокшего, выжатого, простите за банальность, как лимон, даже пожалел:
          -Ты уж так не убивался бы, завтра можно было бы закончить!
          - Я - человек слова! - был мой ответ Архипову, - я на целину не отдыхать приехал!
          Тот молча выдал мне двести рублей, и я пошел к себе в амбар. Когда все уже улеглись спать, я, как бы невзначай, спросил:
          - Ребята, а кто такая здесь Ульяна, может, кто знает? И тут один из наших студентов, по фамилии Жордания и по прозвищу "меньшевик" вскочил так быстро и так с криком, будто его тяпнула за заднее место крыса. Поясню его прозвище: Жордания известный в Грузии меньшевик-эмигрант, наш "меньшевик" был просто его однофамильцем.
          - Так вот почему эта сука прогнала меня сегодня, выходит, это ты ее успел трахнуть! - Жордания кричал так, как будто его обворовали, - это моя баба, я ее раньше нашел, так не по-кавказски - отбирать чужое! - причитал "меньшевик". - Слушай, оставь ты эту "шалашовку", она со всем совхозом уже успела перетрахаться, вот и тебя подобрала! - на ухо мне советовал "старик" Калашян, - наш "меньшевик" живет у нее, пьет ее самогон, трахает ее и горя не знает; ты видел, чтобы он ночевал с нами в амбаре? Только сегодня - и все из-за тебя! Оставь ее, еще подхватишь бяку, если уже не подхватил. А у тебя, как я знаю, невеста дома ...
          Я, подивившись осведомленности "старика", "оставил" Ульяну. Вернее, она сама больше ко мне не подходила. "Меньшевик" опять перестал ночевать в амбаре. Вот такой была моя первая настоящая встреча с женщиной ...
          Где первая любовь - и где первый секс? Как говорится - две большие разницы! И сколько ущербности мне принесла первая любовь, столько же уверенности в женском вопросе дал мне этот первый секс!

    Уборочная



          Наконец, по мнению совхозного руководителя, хлеба созрели до молочно-восковой спелости, необходимой для раздельной уборки. Управляющий совхозом, похожий на борова мужик по фамилии Тугай, сам приехал к нам в отделение и объявил готовность No 1. С утра - на комбайны! Большинство комбайнов были прицепные типа "Сталинец-6" - его тянул трактор ДТ-54, а сзади был прицеплен копнитель. Тракторист и комбайнер были из местных специалистов, а нас использовали копнильщиками. Комбайнер должен был получать 100% оплаты, тракторист- 80%, а копнильщик - всего 40%.
          Расскажу, что такое копнитель и как должен работать копнильщик, чтобы вдруг никто не позавидовал легкой работе за 40% оплаты. Копнитель-бункер, этакий куб, размерами примерно 2,5х2,5х2,5 метра, катившийся на паре колес, прицеплялся сзади к комбайну. В него из тяжелой, казалось, чугунной трубы, торчащей сзади из комбайна, сыпалась солома и всякая другая труха. По бокам бункера справа и слева были дощатые мостки с перилами для копнильщика. Когда бункер заполнялся соломой, копнильщик, по инструкции, должен был разравнивать ее вилами, потом прыгать внутрь и утаптывать солому ногами, а затем вскакивать обратно на мостки и нажимать педаль. Дно копнителя откидывалось, и кубическая копна вываливалась на поле. Это все теоретически.
          А практически уже с первых минут копнильщика всего так засыпало сверху соломой и половой, что он только чесался и отряхивался. При первом же повороте комбайна, труба выходила за габарит копнителя и сбрасывала неопытного, не успевшего пригнуться копнильщика, с двухметровой высоты на землю. Он еще должен был, потом догонять комбайн и вскарабкиваться по болтающейся подвесной лесенке снова на свой проклятый копнитель.
          В результате, никто не хотел работать на копнителе и вскоре все ушли с этой работы. Копнильщиками нанимали местных женщин (!), которые покорно, за нищенские деньги, выполняли эту идиотскую и опасную работу. Конечно же, никто из них не бросался самоотверженно в бункер и не утаптывал его содержимого под водопадом из соломы и половы, грозящем засыпать копнильщика с головой. Бедные копнильщицы, посыпаемые сверху трухой, сгорбившись и накрывшись с головой брезентом, сидели на мостках и изредка поглядывая в бункер. Когда он наполнялся, они нажимали педаль и копна, конечно же, не такая плотная, как положено, но вываливалась из копнителя, а днище захлопывалось для набора новой копны.
          Но неужели я, изобретатель по природе, мог бы мириться с таким рабским трудом? Я просто привязал к педали веревку, сам удобно устроился на комбайне, а конец веревки положил рядом с собой. Для комфорта я постелил на комбайне одеяло, лежал и загорал на нем, а время от времени поглядывал: не наполнился ли копнитель? Если он был уже полон, то я дергал за веревку, днище открывалось и копна, точно такая же, что и у женщин-копнильщиц, вываливалась наружу. Но в отличие от несчастных женщин, я не сидел, согнувшись, весь день под водопадом из соломы и трухи на подпрыгивающем, как мустанг, копнителе, а лежал и загорал на удобном большом комбайне.
          Честно говоря, я ожидал премии за такое рацпредложение, и на одном из объездов Тугаем подведомственных ему комбайнов, с гордостью показал управляющему новшество. Но ожидаемой премии не последовало. Тугай побагровел как боров, испеченный в духовке, и заорал:
          - Так что, бабы пусть горбатятся, а ты как барчук, загорать тут будешь! - и распорядился снять меня с "поста" копнильщика, а веревку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я, подумав, решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии. И я простил ему. Сам же, оставшись без работы, как и остальные экс-копнительщики, я разгуливал по бескрайним целинным просторам, постигая загадки жизни. Только стишки стал сочинять про нашего управляющего, где рифмовались слова "Тугая - бугая", и писал их мелом, а иногда и масляной краской на любых гладких поверхностях - амбаре, кухне, доске приказов и т.д.
          Наиболее крупный и представительный вариант красовался на фанерной стене туалета, по которой стреляли дробью местные. Варианты двустишья были такие:
          "Лучший друг для Тугая -
          это ... у бугая!"
          Или
          "А любовь у Тугая -
          под хвостом у бугая!"
          А на доске приказов было объявлено вполне цензурно:
          "По приказу Тугая -
          подложись под бугая!

          Не знаю, как самому Тугаю, а студентам, и особенно местным, стишки понравились. Появилось и много других вариантов интимных связей Тугая с бугаем - что-что, а народ наш на безобидные шуточки горазд!
          Интересно то, что настоящий бугай-то в совхозе был, жил он на ферме, откуда мы на лошади привозили молоко на кухню, и похож он был на Тугая, может даже больше чем боров.
          А еще была у Тугая собственная бахча километрах в пяти от нашего амбара. Я с приятелем Максимовым (помните злополучное дежурство по вагону!) случайно натолкнулся на нее во время очередных прогулок по необозримым просторам целины.
          Маленькие аппетитные дыньки "колхозницы" сотнями созревали там, скрытые от глаз целинной общественности. Спелые, вкусные дыни - на целине, где не то, что самых завалящих яблок - воды нормальной не было, пили рассол какой-то. Прямо на бахче поедать дыни было не с руки и мы, набрав пяток штук, пошли искать укромное местечко для трапезы. Долго искать не пришлось - прямо в поле стоял, до боли знакомый мне отцепленный копнитель.
          Я привычно взобрался на мостки, нажал педаль, днище открылось, и мы влезли внутрь копнителя. Чтобы получше представить себе внутренность копнителя, нужно вообразить себе маленькую комнатку, что-то вроде карцера, только без потолка и с решетчатой задней стенкой. Тюрьма, но без потолка!
          Когда мы оказались внутри, днище, естественно, захлопнулось, но мы не придали этому значения - быстрее бы съесть халявные дыни. Но дух Тугая наказал нас за воровство его дынь. Мгновенно, как это нередко бывало на целине, над нами собрались грозовые тучи, сверкнула молния, и полил дождь, переходящий в град.
          Мы метались по тесному копнителю, пытаясь выбраться. Но по отполированным соломой стенкам, взобраться было невозможно. Попытки взломать заднюю решетчатую стенку тоже не помогли. Мы вымокли до трусов, и уже мокрых нас избивал град. Наконец, я, взобравшись на плечи Максимова, вылез на мостки и нажал педаль. Мы освободились и затрусили домой, поливаемые остатками заканчивающейся грозы.
          Мы запомнили это злодеяние "духа Тугая" и решили отомстить ему. Назавтра мы уговорили шофера Ваську Пробейголова (по прозвищу "Бобби Динамит") съездить с нами на своем газике на бахчу. Набрав полкузова дынь, мы вернулись. Проезжая мимо нашего амбара, я закинул одну "колхозницу" в открытую дверь. Видели бы вы, что там поднялось! Бедные целинники не видевшие никаких фруктов после Грузии, накинулись на дыню, как в зоопарке крокодилы на брошенный им филейный кусок мяса.
          Но месть - штука обоюдоострая. Естественно, Тугай узнал, кто был автором стишков и похитителем его личных дынь. Доброхотов-стукачей нам на Руси не занимать!
          И вот на доске приказов, прямо на замазанном краской месте стиха про вечный союз Тугая с бугаем, появляется объявление о собрании партийно-комсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. С утра, когда многие безработные студенты еще лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, Тоточава, неизвестная дама в кирзовых сапогах, и два местных механизатора.
          Дама провозгласила, что есть мнение считать собрание открытым, все пришедшие подняв руки, проголосовали "за", и фарс начался. Естественно, разговор был только о моем поведении. Как-будто в разгар уборочной не было больше дел, чем обсуждать возмутительное поведение студента "Гулии", сняв для этого с комбайнов даже механизаторов. Но инкриминировать мне стишки они не могли - не доказано; на счет дынь тоже разговоров не могло быть - с какой это стати дыни, выросшие на "всенародной" земле могли принадлежать только Тугаю. А вот рацпредложение мое горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай.
          - В то время как наши женщины в поте лица ... - лицо, вернее, ряжка, у Тугая побагровела, на углах рта выступила пена слюны. Мне казалось, что под фуражкой у него даже зашевелились вырастающие рожки ...
          И тут я повел себя, как говорится, неадекватно. Встав с нар, я извинился перед собранием и сказал, что мне нужно на минутку выйти. Потом товарищи рассказывали мне, что дама даже испугалась, чтобы я ненароком не повесился от позора: "Потом отвечай за него!". Но я не собирался вешаться. Зайдя на кухню, я разбил тройку яиц в алюминиевую кружку, насыпал туда сахарного песку, и ложкой стал сбивать свой любимый "гоголь-моголь", или "гогель-могель", как называли его в еврейских местечках. Так я и зашел в амбар обратно.
          Актив аж голос потерял от моей наглости. Потом заголосили все вместе: Тугай и дама - от ярости, механизаторы - от смеха, студенты - от восторга. Только Тоточава сидел молча, широко раскрыв глаза и рот. Я смотрел на этот театр абсурда, взбивал свое еврейское лакомство и почему-то спокойно думал:
          - Вот приехал я сюда с благими намерениями, чуть не помер по дороге, потерял надежду на рекорд, оставил в Тбилиси невесту. Конечно, обманывал Архипова, но в уборочной участвовал честно - даже рацпредложение сделал, как вообще избавиться от копнильщика (позже на комбайнах эту должность действительно упразднили), а меня тут как врага народа ...
          - Погоди, - обратился ко мне Тугай, - сейчас на это времени нету, соберем урожай, а тебя отошлем с письмом в институт, чтобы выгнали тебя отттудова!
          И вдруг - у меня помутилось в голове и "наступило" то особое состояние отчужденности, какое было знакомо мне со времени предсказания пожара в детском саду. Я увидел весь амбарный театр со стороны - кричащего багрового Тугая, чопорную даму в кирзовых сапогах, студентов на нарах, и себя с алюминиевой кружкой в руке. Чужим, громким, но бесстрастным как у автомата голосом, я заговорил чьими-то чужими словами, от которых в амбаре наступила гробовая тишина:
          Так, теперь слушайте меня! Выгнать, Тугай, надо, прежде всего тебя за то, что в данных метеоусловиях дал приказ косить раздельно. Тебя предупреждали, что это преступно, что надо быстрее косить напрямую. Поэтому урожай будет потерян, а тебя уволят! Выгляни за дверь - идет снег и это надолго; скошенные валки засыплет, и ты не подберешь их! Это конец твоей карьере, Тугай!
          Тугай, слушавший меня с вытаращенными глазами, вдруг сорвался с места и бросился к выходу. Когда он открыл дверь, все ахнули от удивления - снег, крупный снег, падающий сплошной пеленой, скрыл все вокруг - и кухню, и многострадальный туалет, и доску приказов, и все остальное целинное убожество ...
          - ... твою мать! - глухо выкрикнул Тугай и исчез за пеленой снега. Вслед за ним бегом исчезли члены партийно-комсомольского актива. А вслед исчезающим фигурам из амбара No 628 понеслись аплодисменты и свист студентов- целинников.
          Меня всего трясло, кружка с еврейским лакомством прыгала у меня в руке, я медленно приходил в себя. Окончательно оклемавшись, я первым делом съел гоголь-моголь (не пропадать же добру!), а потом выглянул за дверь ...

    Финал




          Снег пошел внезапно, вопреки всем прогнозам погоды. Когда я выходил на кухню за яйцами, его еще не было, но низкие темные тучи уже нависали над землей. Очевидцы рассказывают, что снег начался с грома и молний, но мы в амбаре из-за пламенных партийных речей даже грома не услышали.
          Я был подготовлен к холодам - кроме телогрейки, которая была насквозь мокрая и никак не могла просохнуть, у меня появилась шикарная длинная черная шинель. К ней необыкновенно шли мой широкий пояс из сыромятной кожи с ножовкой-кинжалом в черном же чехле, черные кирзовые сапоги, и чалма из моего зеленого тбилисского махрового полотенца. В таком одеянии сейчас меня бы задержал первый же постовой, ну а тогда терроризма не было, и я гордо носил мою "форму", уважаемый всеми, как "победитель" Тугая.
          Справедливости ради надо бы рассказать, как ко мне попала эта шикарная шинель. Недалеко от нас в сарае располагалась грузинская группа студентов, которая ехала с нами в одном вагоне. И был там студент по фамилии Дадиани, которому я необыкновенно завидовал. Во-первых, потому, что у него была княжеская фамилия, да не простая, а царей мегрельских. Я, правда, убеждал себя, что русский граф по всем показателям старше мифического мегрельского царя, но зависть все же глодала меня. Во-вторых, потому, что у Дадиани была шикарная черная шинель, каковой у меня не было. А в-третьих, у Дадиани были нарды - популярная игра на Кавказе. Он предусмотрительно взял нарды с собой из Тбилиси, и как прекрасный игрок, выигрывал у всех все, что ему нравилось. Думаю, что и шинель была у него выигранная.
          Я играл в нарды посредственно, и хоть брал иногда у князя их взаймы, чтобы тренироваться, толку от этого не вышло. Для незнакомых с этой игрой, расскажу, в чем состоит ее наиболее распространенный вариант. Нарды раскрываются, по обе стороны их садятся игроки, у каждого из которых образуется по два поля - правое и левое. Левое поле - это "дом", куда надо собрать все фишки (обычные шашки), а потом "сбросить" их. Но и ходы и "сброс" фишек подчиняется цифрам на двух игральных костях, которые перед каждым ходом выкидывает игрок. Если ход фишки попадает на единичную фишку противника, то она считается "убитой", и ее обязательно надо поставить на поле "дома" противника, чтобы опять же довести до своего "дома". Самое главное - если в доме противника соответствующее гнездо занято его фишками, то поставить "убитую" фишку некуда, и игрок может проиграть даже "марсом". "Марс" - это очень обидная форма проигрыша "всухую", когда один игрок "сбросил" все свои фишки, а другой - ни одной.
          Нарды - не шахматы, там все зависит от того, какой счет выбросят кости. "Что делать хорошему игроку в нарды, если вовремя "шаш" не выпадет!" - писал знаменитый грузинский писатель князь Илия Чавчавадзе; он был и прав и нет. Конечно, "шаш", или "шесть" по-нашему, очень нужная, высшая цифра на костях. Особенно ценно, когда выпадают одновременно две шестерки - "ду шаш". Это очень помогает игроку - он быстро продвигает фишки к своему "дому". Но если есть "убитая" фишка, то нет ничего хуже счета "ду шаш", потому что шестая лунка в "доме" обычно всегда бывает занятой, хотя бы из-за первоначального построения фишек.
          Ну, а неправ великий писатель в том, что хороший игрок все равно выиграет у плохого - кости по теории вероятности при большом числе выбросов показывают практически одинаковый счет обоим игрокам. Повторяю, это если работает теория вероятности, а она может и не работать. И я добился "отмены" теории вероятности, если не в глобальном масштабе, то, по крайней мере, для нард Дадиани.
          Я "испортил" кости княжеских нард и сделал их своими агентами. Раскаленным гвоздем я прожег небольшие дырочки в пластмассовых костях, точно в черных точечках, так, чтобы на обратной стороне кости был "шаш" - шесть точек. Обычно на другой стороне кости были две точки - "ду". В эти дырочки я на клею вставил отрезки железного гвоздика и черной краской поставил на них точки. Кости - "агенты" внешне не отличишь от первоначальных "честных" костей. Нужен был лишь сильный магнит, подложенный под нарды, чтобы заставить кости, как по приказу, стать на "ду шаш".
          Магнит я выдрал из старого динамика на стене пустующего совхозного клуба. Оставалось прибинтовать этот магнит к своему колену под брюками и отправиться вызывать князя на поединок. Зная мои способности в нардах, князь не захотел даже разговаривать со мной. Тогда я при его группе, сердитой на князя за его постоянные выигрыши, обвинил его в трусости и мошенничестве. Но это не подействовало. Я добавил, что "раскопал" его родословную и нашел, что его предок был не князь Дадиани, а армянин Дадьян, паспорт которого был специально подчищен.
          - Вах! - вскричал князь и схватился за нож.
          - Вах! - ответил я и успел вынуть ножовку-кинжал чуть пораньше князя.
          Обращаю внимание на то, что восклицание "Вах" - это чисто кавказское слово, и ничего общего не имеет со словом "Бакс", если "Вах" читать латинскими буквами или по-английски. Хотя, что-то в кавказской любви к баксам здесь есть, не без этого!
          - Ставлу милион против копейка! - высокомерно сказал князь, "купившись" на мою хитрость.
          - Став свой шинел против мой телогрейка! - парировал я князя, выражаясь на понятном ему диалекте.
          Он кивнул, мы сели на стулья, нарды поставили на колени, разложили фишки и игра пошла.
          Студенты грузинской группы обступили нас кругом, и я с холодком в душе подумал, что будет, если кому-нибудь придет в голову пощупать меня за колено. Но, во-первых, на Кавказе щупать мужиков за коленки неприлично, а во-вторых - перебинтованная нога указывала на травму, а магнитом, как известно, лечат ушибы. Что кости-то "крапленые" ведь никто не знает!
          Кинули первые кости - я подставил князю коленку с магнитом и у него выпал "ду шаш". Бедный, попавшийся на удочку Дадиани, орлом посмотрел на меня, и начал ходить. Он так верил в свою скоротечную победу, что по рассеянности "зевнул" фишку, и я "убил" ее. Все, князь был обречен. Он так и не смог поставить фишку в "дом", потому, что ему выпадал только "ду шаш". Мне же выпадали обычные цифры, я методично заполнил свой "дом" и уже начал сбрасывать фишки.
          Кто играет в нарды, тот поймет, что ситуация складывалась парадоксальная и смехотворная. Меня никто не мог обвинить в том, что я жульничаю, потому, что мне-то выпадали обычные цифры. А князь, как царь Мидас в своем золоте, захлебывался в своих "ду шашах", не в состоянии выкинуть другие цифры. Я даже набрался такой наглости, что стал обвинять князя в шулерстве: дескать, кости у него "заколдованные", если у него выпадают только "ду шаши", а других - нет. Выиграл я у князя "марсом".
          - Бакс!- вернее "Вах!" - выдохнула группа, и князь швырнул мне шинель. - Реванш! - вскричал он, бледнея.
          - Хорошо, - согласился я, только играем на твои нарды. Князю уже было все равно, на что играть.
          На сей раз, я дал ему возможность "выбрасывать" и другие цифры, поселив в нем огонек надежды, но во время корректировал игру своим "травмированным" коленом, и выиграл с небольшим перевесом.
          Уходил я в новой шинели, держа под мышкой нарды с "краплеными" костями.
          Реванш! - орал взбешенный князь, удерживаемый под руку товарищами.
          - Слушай, князь, ты пока в шашки потренируйся - в нарды тебе еще играть рано! - усмехался я, - тем более с русским графом. Армянин Дадьян - с русским графом! Невероятная самоуверенность! - я на всякий случай не снимал руки с рукояти моей ножовки, слыша звериный рев князя.
          Придя в амбар, я тут же спрятал "магнитные" кости, а в сельмаге купил другие. Потом я, в знак примирения, принес нарды с новыми костями князю обратно и предложил сыграть снова. Князь выиграл, я вернул ему нарды с новыми костями и назидательно сказал:
          - Я разобрался в твоих прежних костях - они были "заговорены" на "ду шаш". Вот ты и попался сам на этом. Я уничтожил эти нечестные кости и купил тебе новые. Выигрывай мастерством, а не обманом!
          С этим гроссмейстерским напутствием я ушел к себе, гордо неся на плечах "честно" выигранную шинель. Все это было до снега. А как стал падать снег, случилась трагедия, как раз в этой грузинской группе.
          Снег то усиливался, то прекращался, при этом небо прояснялось и сияло солнце. Мы с Максимовым чуть не попались на этом, решив доесть последние дыни у Тугая. Не успели мы отойти метров на двести от амбара, повалил такой снег, что мы опрометью бросились обратно и с трудом нашли свой амбар.
          А в грузинской группе получилось хуже. Два студента, сильные ребята, спортсмены - Хабулава и Гонгадзе, в период прояснения пошли в контору за деньгами. Они получили деньги и пошли обратно домой. От конторы до сарая, где они жили, было километров пять. Ребята прошли почти половину пути, как повалил снег. И они стали, как это бывает при отсутствии видимости, ходить по кругу. Снег валил весь день и всю ночь. Наутро на лошадях отправились искать ребят и нашли два замерзших трупа недалеко от конторы. Одеты они были легко, так как в моменты прояснений, было по-августовски тепло.
          Тела ребят отправили в Тбилиси; случаи гибели студентов из Тбилиси были и в соседних отделениях. Прибытие нескольких цинковых гробов с целины в Тбилиси, вызвало панику среди родителей. Они уже готовились выезжать на целину искать нас.
          В начале сентября руководству стало понятно, что "битва за урожай" была проиграна. О нас забыли, даже кормить перестали. Мы покупали в сельмаге или у местных еду и выпивку. Дела не было, началось моральное разложение - местные запили по-черному, а мы - эпизодически. Мы стали требовать у нашего парторга Тоточава отъезда. Но руководству совхоза было не до нас. Приехал большой начальник (кажется, предсовмина Казахстана Кунаев) раздавать выговора и снимать нерадивое руководство совхоза, которое слепо слушало указания из того же Совмина. "Пал" жертвой "борьбы роковой" и дружок бугая - Тугай.
          Но в конце сентября нашли таки возможность отправить домой небольшую группу студентов с нашего амбара, а именно шесть человек. Решили кинуть жребий, кому ехать. "Актив" группы - староста и комсорг, подготовили бумажки по числу ребят, написали там шесть раз "да", а остальные - "нет" ("да" - едет; "нет" - понятно), скрутили бумажки в трубочки и положили в шапку. Я, зная честность и принципиальность нашего "актива", не стал участвовать в жеребьевке. Первыми кинулись к шапке друзья "актива", я почувствовал подвох, но, не зная, где его ожидать, вышел к шапке и потребовал высыпать жребии не стол. "Актив" и его приближенные начали возмущаться. Тогда, я спокойно вынул свою ножовку из чехла и как можно свирепее процедил: "Всех порешу и скажу - так и было!"
          Группе тоже показалось подозрительным поведение "актива" и приближенных, число которых почему-то тоже оказалось равным шести. Я отнял шапку у "держателя" и высыпал бумажки на стол. В глаза бросилось то, что некоторые бумажки были скатаны в ровные трубочки, а некоторые - а именно шесть штук, были согнуты пополам. Развернув согнутые жребии, мы прочли "да", а прямые - "нет".
          - Падлы! - закричал я, поддерживаемый большинством группы, - своих же ребят дурите! Сейчас, - и я схватился за ножовку ... "Старик" Калашян (он тоже был в "активе") вдруг выскочил вперед и предложил:
          - Нурбей раскрыл подлог наших нечестных товарищей, он молодец! Пусть сам и предлагает - кому ехать, мы согласимся!
          "Старик" был хитрым армянином - все согласно закивали. Я почувствовал огромную ответственность, но отказываться было нельзя - ведь я сам хотел ехать во что бы то ни стало.
          - Ну, если вы мне доверяете, то, во-первых, поеду я сам. Доводы нужны? - на всякий случай спросил я, обводя всех глазами.
          - Нет, нет, продолжай быстрее! - перебил меня Калашян.
          Гога и Руслан поедут - им еще домой на родину нужно заехать, а это не близко. Юра сильно болеет, у него ревматизм, сами знаете, он может помереть в этой стуже. У Миши отец старый и больной, за ним уход нужен, а он один ... Я продолжал обводить глазами ребят и натолкнулся на пронзительный взгляд "старика".
          - Тьфу, черт, чуть не забыл! - подумал я и закончил, - ну и "старик" наш - Калашян, трудно ему в его возрасте. Вот шесть кандидатур на отъезд! - подытожил я. Я заметил, как многозначительно обменялся взглядами "старик" и пять его "активных подельщиков". Словесно это можно было выразить так:
          Подельщики: "Что, старый козел, продал нас за поездку?"
          "Старик": "Сами вы засранцы, что все так грязно сделали! Если бы не я - морду вам набили бы!"
          Наутро нам выделили двух быков: Цоба и Цобе с санями, на которые мы вшестером сели, свесив ноги вниз. Если нужно было свернуть в одну сторону, погонщик кричал: "Цоб!" и бил палкой одного быка, и тот тянул в свою сторону сильнее. Сани сворачивали. Чтобы свернуть в другую сторону, кричали: "Цобе!" и били другого быка. Дороги до нашего отделения не было, ехать нужно было полем по глубокому снегу. Опытный погонщик должен был довезти нас до центрального отделения, откуда уже грузовиком - некое подобие дороги там уже было - до железнодорожной станции Джаркуль. А там - куда и как сами хотим - без денег, но с комсомольскими путевками, дающими сомнительное право на бесплатный проезд.
          К вечеру мы доехали до центральной, почти отморозив ноги. Там устроились на ночлег в здании конторы, которая на ночь была свободна от сотрудников. Договорились, что утром за нами подъедет грузовик, который должен был остановиться на главной площади центрального отделения. На этой площади находились - сельсовет, магазин, наша контора и большой выгребной деревянный туалет на четыре очка.
          Я не зря упомянул о туалете - он, как то ружье, которое висело на стене в первом акте, а в четвертом должно было выстрелить. Итак, вечер - это акт первый; туалет стоит на площади между магазином и нашей конторой. А до утра, или акта четвертого, осталась ночь, за которую я совершил свой последний подвиг на целине. Какая-то мистическая ненависть к выгребным, да и вообще азиатским туалетам, непроизвольно толкала меня на их истребление.
          Спать мы легли в конторе - кто на столе, кто на полу - диванов там не было. Вечером я поинтересовался у "конторщика", размещавшего нас на ночлег, где в конторе туалет. Тот сначала не понял, а потом с улыбкой сообщил, что, как выйдешь из конторы - тут тебе везде и туалет. - Ну, а если хочешь с "шиком" - то иди на площадь вон в те хоромы, - и конторщик указал на уже упомянутый, как оказалось обреченный, туалет. - Только туда еще, отродясь, кажется, никто не ходил. Для понту его поставили и только!
          А ночью мне, как обычно, захотелось по малой нужде. Я взял с собой спички и газеты из конторы, которые свернул в факел для освещения. До туалета я добрался без огня - ярко светила луна. А внутри, сами понимаете, чтобы не свалиться в очко, я запалил факел. Все прошло планово, и, уходя, я кинул факел вниз, где по моему разумению, должно было находиться негорючее вещество сметанной консистенции.
          Утром, выйдя из конторы, мы обнаружили на площади дымящиеся останки памятника деревянного зодчества эпохи освоения целины. Как оказалось, в выгребной яме, вместо, простите, дерьма, был мусор, который загорелся от моего факела. Клянусь, я тогда не хотел этого! Хотя я так ненавижу эти уродливые символы неуважительного отношения к современному человеку, что с удовольствием сжег бы их все до одного! В германских туалетах мне хочется пить шампанское, а в наших - особенно в южной и восточной глубинке - заложить фугас!
          Мы сели на грузовик и к вечеру были уже в Джаркуле на железнодорожной станции. Ожидался поезд на Челябинск, и мы подобрались поближе к путям, чтобы брать его на абордаж. К нашей группе "прибилась" девушка, которая попросила "подсадить" ее на челябинский поезд. Народу было много, и все хотели уехать на запад; в данном случае западом был Челябинск.
          Девушка была без вещей, даже без сумочки. Узнав, что мы из Грузии, она сказала, что она тоже грузинка, зовут ее Линой, даже произнесла несколько слов по-грузински. Объяснить толком, что она делала в Джаркуле и для чего едет в Челябинск, она не могла. Да нам и не нужно было это знать.
          "Старик" Калашян кивнул на меня - вот, дескать, у нас главный, к нему и обращайся. Мой "видок" в длинной черной шинели, зеленой чалме на голове, и кинжале на поясе поразил ее. К тому же я уже оброс черной бородой - ни дать, ни взять - абрек! Мы, буквально, прилипли друг к другу, и говорили, говорили - черт знает о чем. Помню только, что я ей рассказывал что-то из Куприна, выдавая приключения героя за свои.
          Пыхтя и обдавая пассажиров паром и вонючим дымом подошел поезд до Челябинска. Мы атаковали вагоны; я легко подкинул Лину на высокие ступеньки вагона, и она запорхнула внутрь; за ней взобрался я, за мной - мои попутчики. Кто-то лез прямо в окна. Никаких проводников я в вагоне не видел. Устроились - кто где. Вагон был так называемый "жесткий", это худшая разновидность современного плацкартного вагона. Все стали искать себе "спальные" места - нижние, верхние, третьи, боковые полки, пол, наконец. Нам с Линой не хотелось спать, мы были возбуждены знакомством, разговорами, и вышли туда, где нашим разговорам никто не мешал - в тамбур. Сейчас в тамбур выходят покурить; тогда же курили прямо "на местах", даже в купе, не спрашивая разрешения у попутчиков. Кто постарше, помнит, наверное, известный фильм сороковых годов, где по дороге из Сибири в Москву в международном вагоне встретились главные герои фильма - девушка (кажется, Серова) и военный (кажется, Переверзев). Купе двухместное, она ложится внизу, он - на верхнюю полку и ... закуривает папиросу! Дым заполняет все купе, стелется вниз... И - ничего, никаких скандалов, замечаний и т.п. Хочешь курить - кури, а на всех других наплевать!
          Я это говорю к тому, что тамбур на всю ночь оказался свободным, и, наговорившись вволю, мы по обоюдному согласию, приступили к действиям. Какое чудное время - молодость! Не думаешь не только о завтрашнем дне, даже об утре, когда поезд должен был прибыть в Челябинск. А поезд тем временем уже прибывал. Лина зашла в туалет привести себя в порядок, а я лихорадочно теребил "старика" Калашяна, чтобы тот проснулся.
          Ведь я-то еще помнил, что обещал девушке довести ее до Тбилиси и жениться на ней. А я даже довезти не мог - денег не было, а комсомольская путевка была только на меня. Тем более жениться, ибо в Тбилиси у меня уже была невеста. Да и Лина утром показалась мне отнюдь не столь привлекательной, как ночью - длинный нос, бледная вся, круги под глазами.
          - Калаш, а Калаш, - толкаю я в бок "старика", - нужен твой совет! Влип я, кажется, с девкой-то, трахнулись мы, обещал жениться на ней, дал слова джигита ... Я никогда не слыхал более веселого смеха "старика", чем в то утро. Вдоволь насмеявшись, он сказал:
          - Держись, как ни в чем ни бывало, она же в Челябинск едет, значит есть к кому. А я тебя отзову от нее, вроде за билетами, а там ищи-свищи! Между прочим, я тебя считал поумнее, отличник все-таки! - добавил "старик".
          Моя пассия вышла из туалета, мы стали ждать прибытия в Челябинск. Моросил дождик, утро было хмурое. Наконец, показался вокзал, паровоз засвистел и остановился. Все стали выходить. Вышли и мы, поеживаясь от холода и недосыпу, собрались группкой и стали решать, что делать дальше.
          - Надо брать билеты, - деловито сказал "старик" - деньги и документы у старшего, - он кивнул на меня, - иди в кассу, или пойдем вместе, - исправился он, а вы - обратился он к остальным - побудьте с девушкой, мы придем к вам!
          "Старик" взял меня под руку и быстро повел куда-то. Я только успел обернуться и посмотреть на мою "невесту". Она, казалось, поняла все и смотрела на меня устало и отчужденно. Я чуть не вырвал руку и не рванулся обратно. Но "старик" еще сильнее сжал мой локоть и твердо повел вперед, добавив по-армянски: "Гна!" (Иди!).
          "Старик" отвел меня в какой-то сквер, как будто знал Челябинск наизусть, посадил на скамейку и приказал: "Жди!", после чего быстро ушел.
          Мне было тошно - и от своего поступка, и от бессоной ночи; вскоре я заснул сидя на этой же скамейке. Проснулся я от толчков в бок; ребята уже сидели рядом со мной, а "старик" протягивал мне бутылку пива и плавленный сырок:
          - Съешь, а то похудеешь! - со смехом проговорил он.
          Я печально взял то, что мне дали, но в рот ничего не лезло. Положение усугубил Гога.
          - Ну и хорек же ты, Нурбей! - в сердцах сказал он, - девушка плакала, когда узнала, что ты сбежал от нее.
          - Как, неужели, вы сказали ей все! - картинно возмутился я.
          - А ты как думаешь, мы за твои поступки отвечать будем? Жди своего любимого, он обязательно придет и заберет тебя? Так что ли? - распалился Гога.
          Да нет, все произошло самым лучшим для нее образом! - рассудительно сказал Юра. - Куда ехала она - в Челябинск? Вот и доехала! Не будь нас, она так бы и куковала в Джаркуле. Теперь представьте себе, что Нурбей взял бы ее с собой и так далее. Есть ли что-нибудь худшее, чем довериться этому человеку, зависеть от него? Да это же необузданный, непредсказуемый тип! Она еще легко отделалась!
          Я уже схватился за рукоять ножовки, как положение спас "старик".
          - Успокойся, я сказал ей, что у нас нет денег на ее билет, что мы едем по комсомольским путевкам, что тебе стыдно было признаться ей в этом. В Челябинске ее дом и отец с матерью. В Джаркуль она попала с таким же, как ты, хахелем, который обещал ей золотые горы и бросил. А в Челябинске она будет ждать твоего письма на Главпочтамт до востребования. Ты же знаешь ее имя, отчество и фамилию? Вот и вызовешь ее к себе в Тбилиси и денег вышлешь на дорогу. Я сказал ей, что ты из очень богатой семьи ...
          Я только качал головой, и слезы капали на сырок, на горлышко бутылки. И я решил, что больше никогда, никогда не буду поступать с женщинами так подло и так жестоко. Я, кажется, даже поверил в то, что так оно и будет. Знал бы глупый студент, на какие изощренные подлости и жестокости к женщине, не к мимолетной знакомой, а к самому близкому человеку - жене, решится он, будучи уже умудренным и образованным человеком, доктором наук, профессором. Причем к самой молодой, самой беззащитной и самой любящей из всех трех жен, бывших в его жизни ...
          Знал бы - не уехал из Челябинска, а лег бы прямо на вокзале на рельсы и дал пыхтящему и вонючему паровозу медленно переехать себя - жестокое и необузданное животное кавказской национальности!
          Но студент-отличник вместе с товарищами благополучно доехал до Сталинграда, денек погулял там, добрался затем до Сочи, понежился там на пляже. При этом попросил товарищей изрисовать его тело химическим карандашом на манер наколок - татуировок: "Целина", "Не забуду целину", "Привет комбайнерам!", снабдив эти надписи рисунками солнца, восходящего над целиной, комбайна и копны сена в стороне. Так изрисованный и прибыл студент в свой родной Тбилиси, который встретил его, как героя.
          А вскоре прибыли и именные благодарственные грамоты от ЦК Комсомола Казахстана за самоотверженную помощь в уборке богатого целинного урожая! Какую помощь, в какой уборке, какого урожая? Ведь не было ни одного, ни другого, ни третьего! А как же обещание управляющего выгнать меня из института?
          Так, где ж угрозы Тугая?
          Спросите вы у бугая!

          Прощай целина. Прощай летняя школа лицемерия, обмана, опасностей, лжи, ханжества, вражды, жестокости, выживания, помощи и земной любви! Спасибо за науку, но больше я туда не хочу!

    Женитьба



          Главной задачей по приезду домой я считал сгонку веса и вхождение в спортивную форму. Как я уже говорил, на целине я прибавил около 25 килограммов, но не мышц, а чистого (сомневаюсь, что чистого, наверное, в смеси с соломой и половой!) жира. Около 10 килограммов ушло за последние голодные дни, когда нас перестали кормить, и утомительную, безденежную дорогу. В Тбилиси я прибыл около 75 килограммов весом. Жим сохранился, я легко жал на тренировках 110 килограммов, но это было хорошим результатом для моего прежнего, а не настоящего веса. А рывок и толчок я почти позабыл. Техника забывается быстро! Только к весне я довел свой вес до 62-63 килограммов, когда можно было оперативно согнать вес до полулегкого - 60 килограмм. Это было достигнуто и диетой (попросту голодовкой) и постоянными встречами и времяпрепровождением с моей, как я считал невестой, Лилей.
          Она не скрывала, что у нее был молодой человек, который считался ее женихом, хотя отношения у них были вполне платонические. Но Лиля любила его, а гуляла со мной, видимо, только потому, что видеться с ним она могла редко. Парень этот был старше Лили, учился и работал, в общем, был занят делами. Когда же я стал настаивать на определенности с ее стороны, она переговорила с женихом об их будущем. Он не отрицал, что видит свое будущее с ней, но пояснил, что жениться сможет только по окончании института, когда он будет достаточно хорошо зарабатывать и иметь квартиру. Вообще, это - взвешенный и современный подход к данной проблеме, но где тогда, черт возьми, любовь?
          Хуже, когда есть любовь (или ее суррогат - страсть), но нет ничего другого - ни денег, ни положения, ни своей квартиры. Это я говорю о себе. И совсем плохо, когда нет любви (и даже ее суррогата), и ничего из перечисленного другого, а есть только желание не остаться "в девках". Лиля была на три года старше меня, а тут ее немедленно берет замуж, пока еще студент, но перспективный - отличник, спортсмен.
          Теперь я понимаю, что поступил скоропалительно, главным образом, сбил ее с толку. Для чего была эта официальная женитьба, когда встречаться и даже жить вместе, вполне можно было и без этого. Она сама мне об этом говорила, правда гораздо позже.
          Одним словом, поговорила она со своим женихом, а на следующее утро сообщила мне, что замуж за меня пойти согласна. Мы решили пожениться в марте. Нужно было познакомить родителей и тому подобное.
          Раньше среди студентов добровольно-принудительно распространяли лотерейные билеты. Шутки ради нам на двоих дали один билет - вроде, почти семья. И на этот билет выпал выигрыш - 30 рублей. Мы решили романтически зарыть эти деньги в землю и откопать в день женитьбы, чтобы купить шампанское.
          Я заготовил специальную свинцовую капсулу, куда мы должны были поместить деньги и зарыть в любимом нашем парке физкультурника (помните прогулку с девочкой - Сашей?). Деньги были у Лили, капсула у меня. Но когда я в назначенный день мы встретились у парка физкультурника, Лиля передала мне не 30 рублей - точную сумму выигрыша, а 29 рублей 80 копеек. Оказывается, она разменяла эти деньги, чтобы заплатить за трамвай.
          Я был совершенно обескуражен этим поступком. Разменять заветную сумму ради билета на трамвай? Да я лучше не сел бы в этот трамвай, а пошел бы пешком, или проехал бы без билета, или взял бы с собой еще денег, не сошелся же мир на этих тридцати рублях? Но она поступила именно так, и мы поместили в капсулу эти 29 рублей и 80 копеек и зарыли в определенном месте (два шага от дуба и три шага от платана).
          В марте мы пошли в ЗАГС нашего района, чтобы подать заявление. В этот ЗАГС нужно было пройти через двор, подняться по винтовой железной лестнице, на которой через одну не хватало ступенек. Над жилым домом на мансарде в двух обшарпанных комнатах размещался ЗАГС. В одной из комнатушек сидела злющая тетка, которая выискивала различные причины, по которым нельзя было расписать новобрачных. В другой каморке стояла длинная скамья перед столом, причем мебель была, как в тюрьме, прибита к полу. На стенах висели образцы заявлений на заключение брака, на его расторжение, на что-то еще, причем все эти образцы, как и стены, были сплошь исписаны грязными ругательствами и разрисованы иллюстрациями на соответствующую тему. На столе стояла привинченная к нему чернильница, заполненная дохлыми мухами, и перьевая ручка, привязанная к столу цепочкой от смывного бачка унитаза.
          Мы заполнили заявления, тетка брезгливо взяла его и придирчиво осмотрела. Ошибок, вроде, не было.
          Приходите через два, нет через три неделя! - не глядя в глаза, злобно проворчала тетка. Я положил пятидесятирублевку в мой паспорт и подал ей оба документа. Тетка уже более охотно взяла паспорта, стряхнула купюру в ящик стола и поставила печати в паспорта. Нам же велела расписаться в амбарной книге в местах, где она поставила "птичку". Поздравления, наверное, стоили дороже, поэтому делать этого она не стала.
          Все, мы муж и жена! Мы, проваливаясь в выбитые ступеньки, быстро сбежали вниз и помчались в институт на тренировки - мы уже опаздывали на них. У меня тренировка не пошла, я скомкал ее и стал ждать, теперь уже жену. Лиля протренировалась нужное время, мы встретились и пошли в парк физкультурника откапывать наш клад.
          Уже вечерело. Мы шныряли между деревьями, которые за прошедшие два месяца сильно изменились. Я тыкал перочинным ножом в условленное место, но капсулы не находил. "Неужели кто-то вырыл?" - мелькнула, было, мысль, но тут нож наткнулся на мягкий свинец. Я вынул капсулу, стряхнул с нее землю и мы пошли на выход из парка. Слава парка физкультурника была все той же, и кучки вуайеристов так и шныряли в поисках влюбленных парочек, чтобы поонанировать всласть. Но мы не дали им повода заниматься своим извращением. Один из них так и остался недовольно стоять с выпростанным "хвостиком", пока я, проходя мимо, не поддал его под зад ногой.
          Мы вышли на проспект Плеханова и стали искать по магазинам шампанское. Сейчас странно это слышать, но шампанское надо было искать в Грузии - стране вина! И нашли мы только красное шампанское, которое не пили до этого никогда. Забегая вперед, почти на двадцать лет, скажу, что второй раз я встретил в жизни красное шампанское в ресторане в Курске, где мы с Лилей "отмечали" наш развод. Не нашлось в ресторане никакого шампанского, кроме красного. Она даже ахнула - надо же - женитьба с красным и развод - с красным!
          Но пока был только брак, о разводе и мысли не было, мы строили планы на будущее. Первое - мы оба должны учиться только на отлично, чтобы получать повышенную стипендию, иначе мне пришлось бы уйти на вечернюю форму обучения и работать.
          Второе - через год Лиля должна была выполнить мастера по гимнастике, изучить, кроме немецкого, и английский язык.
          Третье - я должен был-таки побить мировой рекорд в жиме и стать чемпионом Грузии в троеборье.
          Четвертое - тут же после окончания ВУЗа вместе поступить в аспирантуру. Дети в эти планы не входили, так как они могли нарушить все задуманное.
          Лиля стала жить у меня в коммунальной квартире, хотя у ее родителей был собственный дом. Но они не любили меня, так как справедливо считали, что я расстроил ее брак с женихом, которого они уважали.
          Но правильно говорят: человек предполагает, а Господь располагает!
          Планы наши стали накрываться один за другим. Лиля не смогла больше заниматься спортом, так как забеременела. Я не смог даже повторить мастера, так как меня засосали семейные дела. Лилю не интересовали мои научные и изобретательские планы. Она засыпала, когда я начинал читать ей вечером моего любимого "Фауста". Одно удалось - училась она отлично, хотя для этого мне пришлось сидеть с ней как репетитору и чертить за нее проекты.
          Летом я должен был поехать на соревнования в Москву на Всесоюзную спартакиаду профсоюзов. Сборы проводились в курортных местах Грузии, но я поехал непосредственно в Москву, "пробивать" свои изобретения.

    Начало изобретательства



          Удивительно, но изобретать я начал в ненавистной мне области - табакокурительной. Я уже говорил, что покуривал опий в детстве, но позже любое курение вызывало у меня только боль в горле и кашель. Питье - другое дело! И если бы напротив нашего дома в Тбилиси был бы ликеро-водочный завод, то я, безусловно, занялся бы изобретательством на этом заводе. Но напротив дома была Тбилисская табачная фабрика No 2, и там работал мой приятель Гурам. Находилась же эта фабрика на улице со странным названием. Странность эта заключалась в фамилии человека, кажется музыканта, именем которого называлась улица.
          Грузинские фамилии иногда бывают, мягко говоря, непривычны (чуть не сказал "неприличны"!) для нашего слуха. Чего стоят, например, такие "перлы", как Сирадзе, Касрадзе, Херхеулидзе, Блиадзе, Иобашвили ... Мой знакомый по фамилии Хухуни защищал кандидатскую диссертацию в России, так женщина - ученый секретарь, отказалась публично произносить эту фамилию.
          Мой дедушка, великорусский шовинист граф Егоров Александр Тарасович даже анекдот придумал на эту тему. Дескать, генерал (конечно, в русской "дореволюционной" армии) производит осмотр прибывших из Грузии солдат. А есть в Грузии район Рача, где особенно много "неприлично" звучащих фамилий. Так этот генерал спрашивает фамилии у солдат, призванных из Рачи, а те отвечают: "Сирадзе, Касрадзе, Насрадзе" и в том же роде. Генерал в смущении восклицает: "Братцы, кто ж вы такие?" А солдаты хором отвечают: "Мы с Рачи, ваше превосходительство!" Естественно, дедушка это "с Рачи" произносил слитно, как, видимо, это делали и те солдаты ...
          Но грузины говорят, что и иностранные фамилии на грузинском тоже иногда звучат не лучше. Например, известной киноактрисе Лючии Бозе было отказано в визите в Грузию, по причине того, что ее фамилия звучала как: "Лючия Проститутка" . Просто и без обиняков. Моя подруга по фамилии "Бзикина", перезжая из Сибири, где она жила, в Грузию, исправила свою фамилию на "Бозикина". Она считала, что так будет благозвучнее, чтобы не говорили, что она с "бзиком" в голове. А получилась фамилия и вовсе неприличная: что-то вроде "Проституткина". Пришлось снова менять на Бзикину, что по-грузински звучит очень даже симпатично: "Пчелкина".
          Так вот, возвращаясь к названию улицы, на которой находилась Тбилисская табачная фабрика No2, можно сказать, что оно происходило из дважды неприличной фамилии. Первая часть этой фамилии означала "Хвостик" на еврейском. Вторая - перевод первой части на русский, а третья - что носитель фамилии - сын первых двух частей. И фамилия эта звучит, простите, так: "Поцхерашвили"!
          Раньше в моде были папиросы - "Казбек", "Дукат", "Курортные", "Друг", любимые сталинские "Герцеговина Флор". Только сам Сталин папирос не курил - он высыпал табак из папиросы себе в трубку, а уж потом курил ее. Но высыпать табак из папиросы легко, а вот засунуть его в тончайшую гильзу папиросы - попробуйте! Для этого использовались старые "заграничные" станки системы "Элинсон".
          Приготовить сигареты - пара пустяков. С этим легко справлялись и наши советские станки МГ и ЛГ (Московский Гильзовый и Ленинградский Гильзовый). Идет длинная лента из папиросной бумаги, по дороге засыпается табаком, сворачивается, смазывается клеем, калибруется и разрезается на "колбаски". Сигареты вылетали из станка, как пули из автомата.
          А вот с папиросами дело было сложнее. Сперва сворачивалась гильза определенной длины из папиросной бумаги. Края бумаги завальцовывались, заметьте, без капли клея! Затем с одного края гильзы железные "пальцы" станка засовывали мундштук из плотной бумаги, что было несложно. Но с другого края нужно было железными же пальцами засунуть порцию табака в нежнейшую, буквально воздушную гильзу. Это часто не получалось - или гильза была чуть неровной, или за нее задевали кусочки табака, торчащие из железных "пальцев", но гильза сминалась, и машина бестолково тыкала порции табака в смятые папиросы. "Каша" из смятой бумаги и табака все нарастала и, если станок не остановить, нежные "пальцы" ломались, что часто и случалось.
          Местный умелец изготовил, наконец, "останов", который, как только очередная папироса не поступала в бункер, выключал станок. Но так станок выключался буквально каждую минуту - единичный брак бывал часто, а после него машина вполне могла работать нормально. Вот если четыре-пять папирос подряд сминались, то тогда уж точно наступал "затор" и станок мог сломаться. Но остановить станок на четвертой-пятой бракованной папиросе не мог никакой "останов".
          Так или иначе, главным образом стараниями Гурама, руководство фабрики узнало, что в соседнем доме живет грузинский "Кулибин", который мог бы помочь делу. Меня привели на фабрику, показали сценки, когда станок, как дурной работник, сует табак в смятую папиросу. Показали и существующий "останов" - как только папироса не появлялась в лотке, щуп "останова" проваливался и замыкал контакт. Станок останавливался. Вопрос состоял лишь в том, чтобы щуп замыкал контакт не на первой же, а допустим, на четвертой бракованной папиросе.
          Решение пришло сразу же - здесь нужен "замедлитель". Если щуп будет "проваливаться" не в воздухе, как сейчас, а, допустим, в густом масле, то он отключит станок не сразу, а секунды через четыре. Если же за это время пойдут снова целые, твердые папиросы, щуп снова поднимется на прежнюю высоту, и станок будет продолжать работать.
          Составить эскизы и изготовить новый "останов" было делом одного дня. И что ж, "останов" с первого же раза сработал, руководство было счастливо. Наградить меня, хоть чем нибудь, они, правда, забыли. Но я наградил сам себя - подал заявку на изобретение и написал статью в журнал "Табак". Красивый был такой журнал, издавался в Москве в районе Курского вокзала. Первый опыт изобретательской и журналистской работы оказался удачным - авторское свидетельство (это тогда было вместо патента) выдали, статью - опубликовали.
          Но с "остановом" стали твориться чудеса. Он то самостоятельно соскакивал со станка, то гнулся, а то и вовсе ломался, как от ударов молотка. Мастера цеха подходили ко мне и с явной угрозой предупреждали: "Снимай свой "останов", он мешает нам работать! И, лучше будет, перестань ходить к нам на фабрику совсем!". Я не мог понять, в чем дело. Ведь "останов" экономит время, бумагу, табак ...
          Ситуацию разъяснил мне начальник производства - мудрый человек Соломон Давидович. Он пригласил меня к себе в кабинет, усадил на диван и ласково спросил:
          - Ты кушать хочешь?
          Я в данный момент есть не хотел, да и вообще лакейское словечко "кушать" мне было противно и вызывало тошноту, поэтому я покачал головой.
          - А наши мастера и рабочие хотят кушать! Если станки будут все время работать, не будет брака, то не будет оставаться табак, который, по инструкции должен выбрасываться. А его не выбрасывают, его собирают и после работы из него делают неучтенные папиросы! Гаиге? ("Понял?") - по-грузински закончил мудрый Соломон, - А потом выносят под одеждой и продают перекупщикам по-дешевке. Рублей двести в день имеют. А так - восемьсот рублей в месяц. Разницу чувствуешь? Поэтому твой "останов" им поперек горла. Если будешь настаивать и жаловаться директору - поймают тебя на улице и побьют!
          Я пошевелил мускулами. Соломон понял меня и горько усмехнулся.
          Ты плохо знаешь жизнь, хмацвило! ("Юноша"). Особенно нашу жизнь, кавказскую!
          Мудрый Соломон был на сто процентов прав. Кое-что я узнал "за жизнь" на улице, а про кавказскую жизнь мне еще предстояло узнать. Я решил не лезть на рожон и снять еще не разбитые "остановы". У меня была задумка предложить их на табачные фабрики Москвы, где мастера должны быть честнее тбилисских.
          Когда я в цеху снимал "остановы", мастера участливо помогали мне. Завернули штук пять "остановов" в газету, а один из мастеров даже помог вынести их за проходную. Провожали меня с таким почетом, как какого-нибудь инструктора райкома партии. Уже на улице мастер пожал мне руку и виновато сказал:
          Извини дорогой, что так получилось, но кушать все хотят: и мы - мастера, и рабочие, и Соломон, и даже этот "зверь" в проходной! А директору лишь бы отчитаться за снижение брака, что он в жизни понимает!
          Больше я на табачную фабрику No 2 , что на улице Поцхерашвили, не ходил.
          А второе изобретение я сделал прямо на лекции по землеройным машинам. Есть такая землеройная машина - скрепер. В Америке такими выполняют почти половину всех земляных работ (у нас больше предпочитают экскаватор). Наш лектор Картвелишвили (у него фамилия грузинская, но всю жизнь он прожил в России) четко и недвусмысленно рассказывал, что когда скрепер набирает в свой громадный ковш грунт, ему не хватает силы своего "родного" тягача. Тогда зовут на помощь особые трактора-"толкачи", которые и подталкивают скрепер сзади, чтобы тот набрал полный ковш. Эти толкачи работают меньше минуты, а вынуждены стоять и ждать своей очереди по полчаса. Невыгодно.
          - Это не от хорошей жизни! - подытожил Картвелишивили, - но другого пока никто не придумал.
          На первой же перемене я подошел к лектору и спросил:
          - Юрий Лаврентьевич, а если на заднюю ось скрепера поставить маховик и разогнать его во время холостого пробега, то во время копания - а это меньше минуты - он даст на задние колеса такую тягу, что вполне заменит толкачи!
          Картвелишвили мигом "схватил" идею и тут же предложил:
          После лекции зайди, я помогу составить заявку на изобретение!
          Подобный опыт у меня уже был с "остановом" и заявку мы составили быстро.
          Пару слов о Юрии Лаврентьевиче Картвелишвили. Это сын знаменитого Лаврентьева - Лаврентия Картвелишвили - советского "хозяина" Дальнего Востока 20-х годов, конечно же, репрессированого. Несмотря на это, Юрий Лаврентьевич уважал Сталина и ненавидел Хрущева. Как здесь не вспомнить эпизод, когда Хрущев спросил писателя Шолохова: "Неужели вы не признаете, что был культ личности?" На что великий писатель ответил: "Была Личность, был и ее культ!" - Хрущев понял, что он сам не личность, и обиделся.
          Но, несмотря на помощь сына такого великого человека и талантливого ученого, на заявку пришел отказ - дескать, головной институт "ВНИИСтройдормаш" не считает предложение полезным.
          Иногда надо людям отказывать! Я сейчас не представляю себе свою жизнь, если бы не этот отказ. Он помог мне приобрести друзей на всю жизнь. В том же "ВНИИСтройдормаше", других институтах, общежитиях. Он помог мне поступить в аспирантуру, он дал мне ярости бороться с противниками. Даже любимых женщин на долгие годы, помог мне найти этот отказ. И то, что я сейчас живу и работаю в Москве - этим тоже я обязан этому отказу!
          Люди, не бойтесь получать отказ! Если, конечно, это не отказ в помиловании от смертной казни!

    Знакомство с Москвой



          Я впервые побывал в Москве в 1952 году. Мама меня привезла по своему бесплатному железнодорожному билету. Нам повезло - мой дядя Георгий был дома, и "приютил" нас на несколько дней. Москва поразила меня своими большими домами, вечно спешащими людьми, магазинами, в которых всегда все было.
          Мама повела меня и в Мавзолей. Я не представлял себе, что увижу внутри этого загадочного здания, но что зрелище будет столь неприятным, я не мог себе вообразить. Под стеклянным колпаком лежало в неестественной, бессильной позе жалкое мертвое тело. И это - Ленин? Великий, вечно живой, гениальный? Нет, лучше бы я не ходил в Мавзолей, неприятный осадок остался на всю жизнь.
          Хотел я позже посмотреть и на Сталина, когда он тоже был в Мавзолее, но что-то удержало меня. И сейчас в моем представлении Ленин - это то, что я увидел в Мавзолее, а Сталин - хоть и немного неуклюжий, но живой, такой, каким я видел его рядом с собой на вокзале, а потом в саду дворца Наместника в Тбилиси.
          Дядя подарил мне купленный в магазине "Юный техник" электрический трансформатор, чему я был безумно счастлив. В Тбилиси такого не продавали, и я провел много интересных опытов по электричеству, благодаря моей поездке в Москву.
          Вторая поездка в Москву была менее удачной. Мама ни с кем не согласовала свой выезд, и летом 1954 года никого из родственников в Москве не оказалось. К тому же, на мою беду еще в самом начале пути в Сурамском тоннеле, разделяющем Восточную и Западную Грузию, мне в глаза попала угольная пыль или сажа с паровоза. Я, конечно же, в тоннеле открыл окно вагона и решил посмотреть, что впереди. А впереди были дым, копоть и сажа. Попытки промыть глаза водой из-под крана в туалете поезда привели к сильному воспалению, и при подъезде к Москве веки у меня слиплись, и я практически ослеп. Мама купила в аптеке раствор сулемы (сильнейшего яда, между прочим!) и промывала мне глаза.
          Гостиницы Москвы летом были переполнены, да и денег у мамы - кот наплакал, так что переночевали мы на вокзале на скамейках. Хуже всего было утром, когда надо было бежать в туалет, а я ничего не видел. В женский зайти вместе с мамой уже возраст не позволял. Как вышел я из этого положения сейчас не помню, наверное, так же как в детском саду или начальной школе. Мама со слепым ребенком нашла адрес общежития МИИТа - железнодорожного ВУЗа, и нас туда пристроили, благо студенты были на каникулах.
          Мы не очень умели пользоваться раствором сулемы, но пробовали, немного оторвав веки, заливать раствор в глаза. Боль была еще та, но позже врач-окулист сказал, что хорошо хоть то, что меня не заставили эту сулему пить. Тогда глаза можно было бы и не лечить.
          Для меня оказалось очень полезным то, что я, во-первых, узнал, что в МИИТе есть большое общежитие, а во-вторых, то, что туда можно устроиться. И вот, когда я вместо сборов с тренировками в Боржоми и Бакуриани летом 1959 года самостоятельно приехал в Москву, эти знания мне пригодились. Правда, не в первый день.
          Приехал я налегке. В портфеле - материалы заявки, пять экземпляров "останова" для табачных машин. А также - бритва, мыло, зубная щетка и разные мелочи, в том числе, пара бутылочек чачи. Еще в Тбилиси, предчувствуя трудности, я купил, модные в то время, нейлоновые трусы, майку, носки и рубашку. Их, если постирать, то можно встряхнуть, как следует, и надевать. Ни сушить, ни гладить их не надо было.
          Сразу же после прибытия поезда, я, узнав в справочном бюро адрес ВНИИСтройдормаша, направился туда. Можно только себе представить все мытарства с пропусками, переговорами в канцеляриях и т. д., прежде, чем я нашел эксперта, давшего отрицательный отзыв по моей заявке - Якова Иосифовича Немировского. Мужчина пенсионного возраста в очках для глухих (а был он действительно совершенно глухим человеком!), усадил меня за стол и сел рядом.
          Первые же его вопросы и мои ответы поставили бедного Якова Иосифовича в тупик. Он доверительно наклонился к моему уху, как будто глухим был я, а не он, и виновато улыбнувшись, сказал:
          - Видите ли, если мы дадим положительный отзыв, то министерство обяжет нас разрабатывать вашу машину. А это нам надо?
          - Почему же не надо? - удивился я, - ведь эта машина не потребует толкачей, она же будет производительней, да и разработка грунта станет дешевле!
          Яков Иосифович изобразил в ответ на мои слова такую сложную гримасу на лице, что я тогда не понял ее смысла. Сейчас я уже понимаю смысл этой гримасы, и означала она в устах Якова Иосифовича примерно вот что:
          - Молодой человек, с какого острова вы прибыли, кому нужна ваша производительность и стоимость разработки? Все это - халоимес ("мечты", "сны" - на идиш). А есть жизнь, план работ нашего института, фонд зарплаты, отчетность руководства и т.д., и т.п. Шли бы вы ..., или ехали бы себе домой на Кавказ есть фрукты и пить вино, и не морочили бы головы русским людям ...
          Вот какие сложные мысли изобразил Яков Иосифович своей мимикой, но расшифровывать ее он мне не стал, чувствуя, что я могу пойти жаловаться, как угодно высоко. Он только переменил свою мимику, на благожелательную и, опять же, наклонившись к моему уху, прошептал:
          - Приходите завтра (о, как я ожидал услышать эти слова!), и я вас познакомлю с очень умным специалистом, кандидатом наук (и Немировский, уважительно поднял вверх палец!) Вайнштейном Борисом Михайловичем, он-то уж разберется в вашем изобретении. А что мы - простые инженеры, - и Яков Иосифович изобразил выражение лица "бедного еврейчика".
          Я вышел из ВНИИСтройдормаша часов в шесть вечера, купил в магазине бутылку кефира, плавленый сырок и булочку, называемую тогда "калорийкой". Дешево пообедав, я помыл и сдал бутылку в магазин, а потом решил, что искать общежитие уже поздно и первый день можно переночевать и на вокзале. Я пешком дошел до Крымского моста, перешел его и заглянул в Парк Горького. Там было шумно и весело. Дойдя до летнего кинотеатра, я устроился так, что мне был виден весь экран и бесплатно просмотрел какое-то кино.
          Потом уже, когда людей стали выпроваживать на выход из парка, вышел к Калужской площади, сел на станцию метро "Калужская" (теперь "Октябрьская") и доехал по кольцу до "Курской". Но там было такое столпотворение, что найти свободную скамейку не представлялось возможным. Расспросив людей, я установил, что самые малолюдные вокзалы Москвы - Рижский, Савеловский и Павелецкий. До Савеловского вокзала, добраться тогда на метро было нельзя. До Рижского вокзала нужно делать пересадку, а до Павелецкого - всего две остановки по кольцу.
          Действительно, Павелецкий вокзал оказался малолюдным, но совсем свободных скамеек не было. На каких-то скамейках спали по-двое, а не других - по-одному. Я критически осмотрел скамейки и решил прикорнуть на той, где уже спала полная женщина непонятных лет - лицо она закрыла косынкой. Женщина была невысокой и занимала немного места в длину.
          Я сперва присел, потом прилег, подложив портфель под голову. Железные "остановы" больно "кусались" даже через портфель. Сильно мешал свет в зале ожидания. Но постепенно усталость взяла свое, и я заснул. Проснулся я часов в шесть, вставать было еще рано, и я вожделенно взглянул на полные ноги моей соседки, решив хоть на часок прилечь на что-нибудь мягкое. Пододвинувшись к полной даме, я осторожно положил голову ей на голень вытянутой в мою сторону ноги. Но голова моя уперлась во что-то твердое. Не поверив первому впечатлению, я несколько раз ткнулся головой о голень женщины, но она, о ужас, была твердой, как бревно. Сон прошел мгновенно, я присел и костяшками пальцев постучал по дамской ножке. Звук был такой, словно я стучу по деревянной трубе. Я в страхе поднял глаза на голову женщины и увидел, что она, проснулась, и, откинув косынку, с любопытством наблюдает за моими действиями.
          - Что, хотел поспать на мягком, милок? - добродушно спросила женщина лет пятидесяти, - протез там у меня, нету левой ноги, понимаешь! Если хочешь, я повернусь, можешь прилечь на правую, она настоящая, мягкая!
          Я вскочил на ноги и стал благодарить, отказываясь и извиняясь. Женщина поняла, что я здорово испугался, вздохнула, и снова накрыла лицо косынкой. Я пошел в туалет стирать и трусить свое нейлоновое белье. Потом побрился, стоя в трусах, которые за время бритья высохли. Оделся, даже надел нейлоновый плетеный галстук на резинке, взял портфель и вышел.

    Новые знакомства



          Первым делом я заехал на площадь Маяковского, на табачную фабрику "Дукат". По телефону в бюро пропусков связался с отделом Главного механика и рассказал о своем деле. Оказывается, там уже читали мою статью в "Табаке", и меня с радостью приняли. Молодой человек - то ли главный механик, то ли его заместитель, взял у меня "остановы", и вызвал по телефону человека в синем халате. Он передал этому человеку мои "остановы", я пояснил - куда надо крепить, и какое масло заливать в маленькие емкости "остановов". Оказывается, у них на "Дукате" те же проблемы со станками системы "Элинсон", что и на Тбилисской фабрике.
          Я осмотрел цех - он был гораздо чище, чем тбилисский, мастера не спали на табуретках, как в Тбилиси, а деловито ходили между станками. Сами станки работали тише, но так же мяли папиросы и забивались табаком.
          Молодой человек оставил свой телефон и попросил позвонить через недельку, чтобы узнать результат. Фамилии его я уже не помню. А я тем временем, окрыленный ласковым приемом на "Дукате", понесся во ВНИИСтройдормаш. Прошел я внутрь гораздо быстрее, чем вчера - Яков Иосифович заранее заказал мне пропуск. Встретив, Немировский повел меня в какой то кабинет, который оказался пустым. Усадив меня на стул, он вышел искать, видимо, хозяина кабинета. Минут через пять он вошел вместе с человеком лет тридцати пяти с густыми волнистыми черными волосами и очками с толстыми вогнутыми стеклами. У хозяина очков, видимо, была сильная близорукость, но он предпочитал смотреть поверх очков.
          - Кто сочинил эту ахинею? - с места в карьер громким голосом заговорил незнакомец, - придумывают всякую ерунду, а потом разбирайся, черт знает с чем!
          - Вайнштейн Борис Михайлович! - наконец, протянув руку, представился он, - да вы, оказывается еще и студент - добавил он, заглядывая в мою заявку, - что могут понимать студенты в скреперах? Да вы хоть скрепер живой видели когда-нибудь?
          Я приготовился к решительной схватке. Вайнштейн сел за стол и пригласил сесть меня. Немировский трусцой выбежал из кабинета.
          - Яков Иосифович уже рассказывал мне о вашем предложении, - продолжал Вайнштейн - это же ахинея, чушь собачья ...
          - Борис Михайлович, - спокойно, но без тени надежды начал я, - может, вы и меня послушаете, хотя бы как автора.
          Он положил перед собой чертежи к заявке, а я начал рассказывать суть дела. Вайнштейн напряженно вслушивался в мои слова.
          - Ну, тогда совсем другое дело, - вдруг протянул Вайнштейн, а то этот Немировский такое наплел, что волосы встали дыбом. Редчайшей бестолковости мужик! - добавил он, видимо не опасаясь, что я могу передать его слова. - Мне все понятно, - продолжал Вайнштейн, - параметры, конечно, не подобраны, но это детали. Интересная идея, но в нашем институте у вас все равно ничего не получится. Вот, у нас есть Борисов - начальник отдела - ту же идею с маховиком применил на экскаваторе, результат прекрасный, и что - внедрили? Институт у нас - дерьмо, хотя, впрочем, вообще все - дерьмо, кроме, разумеется, мочи! - добавил Вайнштейн.
          Я с ужасом слушал крамольные речи Вайнштейна, хотя последняя фраза мне понравилась. Как оказалось, это была его любимая присказка. А, забегая вперед, скажу, что через несколько лет Вайнштейн станет моим лучшим другом, можно даже сказать родственником, крайне много сделает для меня хорошего, и дружили мы до самой его смерти. Что же касается Борисова, которого он упомянул в разговоре, то и этот человек впоследствии сделает для меня много хорошего, я стану его преемником по заведыванию кафедрой, и мы будем дружить, опять же, до самой его смерти. Вот с какими людьми столкнула меня судьба, только благодаря отказу по заявке на изобретение! "Благодарите отказывающих вам", подделываясь под библейский стиль, советую я!
          Но это еще далеко не все, что принес мне этот отказ! Вайнштейн задумался, а потом медленно произнес:
          - А пошел бы ты знаешь куда... - он помолчал, а я с огорчением спросил:
          - Неужели, все туда же?
          - Ха, ха, ха, - да нет, я не то имел в виду, пошел бы ты в ЦНИИС, они реальными делами занимаются, им нужны земляные работы и хорошие машины для этого. Он перешел со мной на "ты", и это было хорошим знаком.
          - Позвони мне на днях, я разузнаю к кому лучше обратиться, - и Вайнштейн написал на бумажке свой телефон. Визитные карточки были тогда, пожалуй, только у партийных деятелей и академиков. Вайнштейн академиком не был, а деятелем был скорее антипартийным. Во всяком случае, как выяснилось потом, коммунистов мы ним любили почти одинаково.
          Остаток дня я посвятил устройству в общежитие. В справочном бюро я нашел адрес общежития МИИТа: 2-й Вышеславцев переулок, дом 17, в районе станции метро "Новослободская". Это где такие красивые витражи, которые мне удалось разглядеть еще в 1954 году, когда меня, полуслепого, мама отводила и приводила в общежитие через станцию "Новослободская".
          Найдя общежитие, я подрасспросил ребят, входящих и выходящих в заветные двери - как "устроиться" сюда. И все в один голос сказали - иди к Немцову. Я смело вошел в двери общежития, и когда вахтерша схватила меня за ворот, удивленно сказал: "Я же к Немцову!". Вахтерша указала на дверь - вот здесь сидит начальник!
          Войдя в кабинет я увидел полного пожилого полного человека с густыми седыми волосами, сидящего за столом в глубоком раздумьи.
          - Здравствуйте! - вкрадчиво поздоровался я.
          - Чего надо? - напрямую спросил Немцов.
          - Коечку бы на месячишко! - проканючил я.
          - Кто ты? - поинтересовался Немцов.
          Я рассказал, как и было дело, дескать, заранее прибыл на Спартакиаду профсоюзов, ищу, где бы остановиться.
          - Тебе повезло, - проговорил Немцов, - в нашем общежитие как раз и будут размещаться спортсмены. Но это - через месяц, не раньше. Я могу дать тебе койку заранее, мне не жалко. А еще лучше, если ты мне подкинешь за это рублей пятьдесят, - без обиняков закончил он.
          Я с радостью отдал Немцову эти небольшие деньги (две бутылки водки, если нужен эквивалент!), и прошел в комнату, где стояли три кровати, две из которых были заняты. Хозяева в задумчивости сидели на своих кроватях.
          - Гулиа! - представился я фамилией, решив, что в общежитии МИИТа так лучше.
          - Сурков! - представился один из них, коренастый крепыш.
          - Кротов! - представился другой, высокий и худенький.
          - Что грустите ребята? - спросил я.
          - А ты что предложишь? - переспросили они.
          Я, зная народный обычай обмывать новоселье, вынул из портфеля бутылочку чачи. Сама бутылка была из-под "Боржоми", и это смутило соседей:
          - Ты что, газводой решил обмыть койку? Не уписаться бы тебе ночью от водички-то!
          - Что вы, ребята, - чистейшая чача из Грузии, пятьдесят градусов!
          Ребята встали.
          - Пойдем отсюда, - предложил Сурков, - проверки бывают, сам знаешь, какое время. Выйдем лучше наружу.
          Я положил бутылку в карман, ребята взяли для закуски три куска рафинаду из коробки, и мы вышли в скверик. Экспроприировав стакан с автомата по отпуску газводы, мы засели в чащу кустов. Я открыл бутылку, налил Суркову.
          - За знакомство! - предложил тост Сурков и выпил.
          Следующий стакан я налил Кротову; тост был тем же.
          Наконец, я налил себе. Стою так, с бутылкой в левой руке и со стаканом - в правой, только собираюсь сказать тост, и вдруг появляются живые "призраки" - милиционер и дружинник с красной повязкой.
          - Ну что, распитие спиртных напитков в общественном месте, - отдав честь, констатировал старшина. И спросил: - Штраф будем на месте платить или пройдемте в отделение?
          И тут я внезапно стал автором анекдота, который в те годы, годы очередной борьбы с алкоголем, обошел всю страну:
          - Да это же боржомчик, старшина, - сказал я, показывая на бутылку, - попробуй, сам скажешь! - и я протянул ему стакан.
          Старшина принял стакан, понюхал, медленно выпил содержимое, и, вернув мне стакан, сказал дружиннику: - Действительно боржомчик! Пойдем отсюдова!
          Через несколько дней я уже слышал эту историю от других людей, как анекдот.

    ЦНИИС



          Позвонив через неделю на "Дукат", я поинтересовался, как идут дела с "остановами". Молодой человек мрачно ответил, что мастера не хотят ставить мои "остановы", а те, что установили на станках, оказались сломанными.
          - Я мог бы назвать причину этого, но не по телефону, подытожил молодой человек, - если подойдете на "Дукат", расскажу и отдам то, что осталось от ваших "остановов".
          Но я ответил, что причина мне известна, а девать искореженные "остановы" мне некуда. Так я и не пошел на "Дукат". На этом работа моя в области пагубной привычки человечества была закончена и больше не возобновлялась.
          Расстроенный неудачей, я позвонил Вайнштейну, и он назвал мне фамилию человека, к которому надо было обратиться в ЦНИИСе. Это был Федоров Дмитрий Иванович, заведующий лабораторией машин для земляных работ. Тогда еще кандидат наук, сорока двух лет (Дмитрий Иванович был "ровесником Октября" - он родился в 1917 году), заслуженный мастер спорта, бывший капитан сборной страны по волейболу, Федоров слыл человеком прогрессивным. Вайнштейн знал это и посоветовал мне подойти к Федорову без телефонного звонка, чтобы сразу не "отфутболили".
          - Пройдешь к нему, вход туда без пропуска, скажешь, что спустился с Кавказских гор и хочешь поговорить с самим Федоровым - автором нового экскаваторного ковша ...
          - Неужели, это тот самый Федоров? - изумился я, - мы ковш Федорова изучали на лекциях.
          - Вот и скажи, что ты его считаешь гением, и поэтому обращаешься к нему! А про то, что это я посоветовал - молчок! Понял? - закончил Вайнштейн.
          Узнав как проехать в ЦНИИС, я немедленно отправился туда. Институт находился в городе Бабушкине, тогда еще это Москвой не считалось. На автобусе No 117, я от ВДНХ доехал до последней станции, где машина делала круг, около маленького скверика с памятником Сталину в нем. Почему-то скверик и памятник чем-то привлекали лосей, они часто лежали у постамента. Народ как мог развлекался с животными - совали в них палки, сигареты, даже водку наливали в бумажные стаканчики и протягивали зверям. Лоси только храпели в ответ, иногда вскакивая на ноги и отпугивая любопытных. А когда в 1961 году памятник разрушили, лоси приходить перестали. И скверик "обезлюдел".
          Лежали лоси у памятника Сталину и тогда, когда я первый раз посетил ЦНИИС. Я посчитал это хорошим знаком - Сталина я любил, а лосей - уважал. Поэтому я решительно пошел к Федорову на четвертый этаж второго корпуса ЦНИИСа, куда направили меня люди, развлекавшиеся с лосями у памятника. Федорова в ЦНИИСе знали все. Я дошел до кабинета с надписью: "Зав. лабораторией тов. Федоров Д.И." и решительно вошел в дверь. В кабинете, вопреки моим ожиданиям, стояли два стола, за которыми сидели два человека. Который из них - Федоров, я не знал. Поэтому я громким голосом и с кавказским акцентом спросил:
          Могу я видеть изобретателя "ковша Федорова" - Дмитрия Ивановича Федорова?
          Оба сотрудника вытаращили на меня глаза, как на диковинного зверя, кенгуру какого-нибудь. Тот, стол которого был у окна, осторожно сказал:
          - Ну, я - Федоров, - а вы кем будете?
          Я подошел к столу Федорова. Мне бросилось в глаза, что памятник Сталину и лоси вокруг него прекрасно видны из окна кабинета Федорова. Я осмелел и, протянув руку, Федорову, представился:
          - Гулиа!
          Только намного позже я узнал, что грубо нарушил этикет - первым протянув руку старшему, и более значительному человеку. А тогда я думал, что это - знак верноподданничества и уважения.
          Федоров встал - он был худощавым человеком высокого роста. Сощурив глаза в хитрую и, казалось, язвительную улыбку, он быстро протянул мне свою руку.
          Здесь надо, забегая вперед, сказать, что у Федорова было необычное рукопожатие - так называемое "федоровское". Потом уже я слышал, что об этом знали все знакомые Федорова и подавали ему руку осторожно. Дмитрий Иванович медленно, но с необычайной силой начинал сжимать ладонь здоровающегося с ним человека, пока тот не взмолится, закричит или запрыгает. Наверное, поэтому Федоров встал и подал мне руку с явным интересом.
          Но подобная же привычка была и у меня - я натренировал свою кисть до того, что ломал динамометры. Моим развлечением в Тбилиси было, подвыпив, бродить с друзьями-штангистами по Плехановскому проспекту и подходить к каждым весам, которые вместе с динамометрами ("силомерами") стояли там через каждый квартал.
          На всех этих весах была одинаковая и устрашающая надпись: "Медвесы". В детстве я думал, что это какая-то страшная разновидность медведей, и боялся подойти к весам. Но потом мне пояснили, что это сокращенно означает "медицинские весы", и я перестал бояться весов.
          Так вот, подойдя к очередным "медвесам", я, указывал на динамометры, спрашивая:
          - Сколько стоит?
          - Пятьдесят копеек - один и рубль - оба! - отвечал "весовщик".
          Динамометров было два - один кистевой, а другой - для становой силы. Я платил рубль и тут же ломал оба динамометра, под хохот друзей и проклятия весовщика. Конечно, тут нужна была и сила, но главное - умение. Беря кистевой динамометр в ладонь, я безымянным пальцем незаметно отгибал набок хилую стрелку с ее стойкой, а затем беспрепятственно сжимал динамометр до поломки. Предельная сила, которую показывал прибор, была 90 килограммов, а дальше стойка стрелки упиралась и не давала сжиматься прибору сильнее. Если убрать стрелку со стойкой, то 100 килограммов уже разрушали прибор - он с треском лопался. Но 100 килограммов - это для кисти очень много, лично я не знал других людей, которые развивали бы такую силу.
          Со становым динамометром было еще проще. Я не тянул рукоятку одними руками, где я мог развить тягу около 200 килограммов, а клал ее на бедра согнутых в коленях ног. После чего тянул рукоятку руками и отжимал ее вверх бедрами, разгибая ноги.
          Раньше, годах в 20-х прошлого века, такой прием среди штангистов, назывался "староконтинентальным", так можно было подтянуть огромные тяжести. Но позже этот прием запретили. Но "весовщик", разумеется, не знал этого, да и ему все эти тонкости были ни к чему. Поэтому, развивая "староконтинентальным" способом килограммов 400-500 тяги, я легко разгибал цепочку динамометра, и она рвалась.
          Постепенно весовщики стали меня узнавать и начинали орать, лишь только наша веселая компания приближалась к "медвесам".
          А теперь перейдем к немой сцене моего с Федоровым рукопожатия. Сам Дмитрий Иванович и его сотрудник - Игорь Андреевич Недорезов (будущий мой большой друг) не сомневались в его исходе. "Кавказский горец" должен был запрыгать и заорать от боли: "Вах, вах, вах ..." (Бакс, бакс, бакс ...). Но когда Федоров стал сжимать мою ладонь, я подумав, что в Москве так принято, стал отвечать тем же. Дмитрий Иванович перестал улыбаться, и чувствовалось, что он затрачивал на пожатие всю свою силу. Я отвечал ему адекватным пожатием, причем, не меняя выражения лица. Пожать руку потенциальному благодетелю сильнее я не решался и правильно сделал. Но я понял, что такое в практике Федорова встречалось впервые. Он с достоинством убрал свою руку и ласково предложил мне сесть.
          Начало было успешным, и я, оставив свое "каказское" произношение, рассказал Федорову и подсевшему к нам Недорезову суть своего изобретения.
          Так, - произнес Федоров, - мы будем изготовлять это хозяйство ("так" и "это хозяйство" - были любимыми словами Федорова).
          - Какой скрепер вам нужен? - деловито спросил Федоров.
          Я опешил от такого поворота событий и робко пролепетал:
          - Да какой-нибудь самый маленький и дешевый!
          Федоров рассмеялся.
          - Я считаю, что тут лучше всего подойдет девятикубовый Д-374. В Центрстроймеханизации есть такие, они дадут нам один. На нашем опытном заводе мы откроем заказ. Чертежи-то у вас есть? - спросил Дмитрий Иванович.
          Я покачал головой; в принципе "настоящие" чертежи для завода я и не умел пока делать. Студенческие проекты и рабочая документация для завода - вещи совершенно разные. Как пистолет и его муляж, к примеру.
          - Я приехал в Москву на соревнования, и пока только ищу заинтересованную организацию. Но чертежи будут, обязательно будут!
          - Считайте, что вы нашли "заинтересованную организацию" - Федоров усмехнулся, - делайте чертежи, если будут готовы даже через полгода, то это ничего. Вы знаете, что такое рабочие чертежи?
          Я закивал головой, хотя понятия не имел об этом. Тогда для меня главным было не потерять доверия Федорова.
          - А каким спортом вы занимаетесь? - поинтересовался Федоров.
          - Я - штангист, мастер спорта. Приехал на Спартакиаду профсоюзов от Грузии.
          - Никогда бы не сказал, что вы - штангист! Вы же очень худы для штангиста. По рукопожатию я понял, что вы - не простой человек. - Видите, Игорь Андреевич, - обратился Дмитрий Иванович к Недорезову, - я же всегда говорил, что у спортсмена все получается лучше, даже наука, даже изобретательство! Студент с гор Кавказа - и такое гениальное предложение! Только спортсмен мог додуматься до такого!
          Игорь Андреевич кивал, улыбаясь. Чувствовалось, что разговор на эту тему возникал у них не раз, и точка зрения Федорова здесь была ясна. На мое счастье, я дал еще одно подтверждение этой точке зрения, и видимо, стал симпатичен ему.
          Договорились на том, что я готовлю за осень рабочие чертежи моего устройства к скреперу Д-374, приезжаю весной в Москву, мы получаем скрепер, завод изготавливает устройство, и мы монтируем его на скрепере. А потом испытываем машину и ... Испытываем успешно - хорошо, а неуспешно - плохо.
          Закончив разговор с Федоровым, я спустился на первый этаж в столовую. В первый раз я зашел в столовую - мою будущую спасительницу - вечная ей благодарность! В ней хлеб - черный и белый, а также горчица, стояли на столах бесплатно. Бесплатным же был и горячий чай, без сахара, разумеется. Вы когда-нибудь ели бутерброд, "черно-желто-белый"? Это толстый кусок черного хлеба, намазанный горчицей с тонким куском белого хлеба сверху. И душистый горячий грузинский чай, и все это бесплатно!
          Но все это будет потом; а сейчас же я пообедал в столовой за деньги, не забыв набрать бесплатного хлеба в портфель. Выйдя к памятнику Сталину, я глубоко поклонился ему за поддержку и помощь, а лосей угостил бесплатным хлебом. Не из рук, конечно, а бросая куски издалека. Лоси храпели и ели бесплатный хлеб. На халяву, как говорят, и уксус сладок!

    Адюльтер



          Несмотря на небывалую удачу в ЦНИИСе, молодой организм требовал еще кое-чего. Нет, это я не насчет выпивки. Выпивка была, настроение поднималось, но куда его потом было девать? Помню и трудности, создаваемые "властями" выпивкам в общественных местах. Эти трудности только раззадоривали нас на поиски все новых средств конспирации. Были среди нас очень осторожные ребята, которые заносили бутылку с собой в туалет и, запираясь, выпивали там. Туалеты в Москве - конечно, не "азиатско-выгребной" вариант, но все-таки как-то недостойно строителей коммунизма. За что боролись?!
          Поэтому наиболее решительные и остроумные предпочитали обманывать власти по-хитрому: пить на виду и не попадаться.
          Помню, завтракать ходили мы на фабрику-кухню при МИИТе. Это огромная столовая самообслуживания, столы здесь стояли длинными рядами, а между рядов ходили толстые столовские тетеньки - "проверяльщицы" в белых халатах. Так вот задались мы целью выпить по стакану водки прямо на глазах у "проверяльщиц". Купили "Горный дубняк" по двадцать шесть рублей за бутылку (дешевле "Московской особой" и еще настоена на чем-то полезном, пьется легко!), взяли салатики, хлеб и стаканы, но без чая. Только собрались с духом - идет "проверяльщица". И тут меня осенило - "дубняк" был коньячного цвета, как чай. Я быстро опустил ложку в стакан и со звоном стал размешивать "дубняк", как чай, да еще и дуть на него, вроде чтобы охладить. Ребята быстро переняли пример, нашлись и такие, которые даже наливали "дубняк" в блюдце и хлебали из него, как горячий чай. Ужимки у нас были при этом подходящие - попробуйте "хлебать" сорокаградусный "дубняк", особенно из блюдца! Это потрудней, чем семидесятиградусный чай!
          Но природа требовала не только водки, но и любви. И мы вышли на улицы, кто куда. Мы с Сурковым, которого звали Толей, выбрали улицу Горького - нынешнюю Тверскую - не на помойке же себя нашли! Престиж! Но престиж выходил нам боком - нас "динамили" по-черному. По мордам нашим было видно, кто мы такие. Сейчас такие называются "лохами", а тогда "телками" (не путать с "телками", которых тогда еще не было!). Мы знакомились, приглашали девочек в кафе или ресторан, выпивали, а когда уже собирались вместе уходить, они выходили в туалет, чтобы "привести себя в порядок". При этом нередко оставляли свои вещи - преимущественно, картонные коробки из-под обуви, причем просили "приглядеть" за ними. Так мы и приглядывали, пока официанты не поясняли "телкам" истинное положение вещей.
          Взбешенные неудачами мы решили и сами отомстить "динамисткам". Набрали взаймы у соседей самые лучшие костюмы, я даже надел тогда галстук-бабочку и модную беретку. Решили изобразить студента-иностранца, прибывшего погостить в Москву к советскому товарищу. Нашли красивую коробку из-под вазы, поставили туда пустую бутылку из-под портвейна, перевязали ленточками и - на Горький-стрит.
          Говорил я тогда по-английски неплохо, недаром специально изучал. Сурков отвечал мне по-русски, поясняя непонятные слова жестами. Заходили в модные магазины, осматривали дорогие покупки. В магазине "Подарки", что почти на углу Горького с Охотным рядом, приметили парочку, явно из команды "Динамо". В руках у них была авоська с коробкой из-под обуви. Мы обратились к ним за помощью в выборе подарка для моей английской тетушки. При этом Толя всяческими жестами за моей спиной показывал девушкам, что хватит, дескать, и вазы, а остаток лучше пропить в подходящем ресторане. Наивный английский студент долго уговаривать себя не стал, и мы, перейдя Охотный ряд, дружной компанией отправились в ресторан "Москва", что был на третьем этаже одноименной гостиницы. Тем более, что я по "легенде", в этой гостинице и остановился.
          Надо сказать, что это было достаточно официальное заведение, в отличие, например, от "Зимнего сада" на седьмом этаже, или совсем уж демократичного кафе "Огни Москвы" на пятнадцатом. Но в два последних заведения вечером попасть было невозможно, а в "Москве" постоянно были пустые столики. Желающих слушать патриотические мелодии и вести себя "культурно" было немного - в основном, посетители были приезжие.
          Мы не стесняли себя в выборе закусок и выпивок, а под конец уже договорились с девочками, как будем проходить в мой номер через коридорного "цербера", отошли "разведать" обстановку. Я глупо порывался взять с собой вазу, Толя пояснял мне, что лучше ее понесут девушки, так "натуральнее", и мы, оставив вазу и, попросив беречь ее от ударов, отошли на "пять минут".
          Покатываясь от хохота, мы спустились в метро и поехали на свою "Новослободскую". Особенно развеселило Толю то, что я повесил на бутылку из-под портвейна "этикетку" с надписью "Привет от игроков тбилисского "Динамо"!"
          Утолив жажду мести, мы решили искать счастье, не отходя далеко от дома, то есть от общежития. Ведь в нашем же корпусе жили и студентки, но мы почему-то считали их "честными" и не рассчитывали на быстрый результат. В чем по неопытности, конечно же, ошиблись.
          На следующий вечер Толя привел в нашу комнату двух знакомых ему девушек с экономического факультета - Зину и Настю. Девушки отучились один год, а на лето никуда из общежития не уехали. Они жили в далеком пригороде в коммунальных квартирах - Зина с родителями, а Настя - одна. Где жила Зина, я не запомнил, а Настя (которая предполагалась, как я понял, мне) жила в Тучкове, под Можайском. Она была замужем, но мужа весной забрали в армию. Вот и вся предыстория.
          Мы выпили бутылочку портвейна прямо в комнате, а другую взяли с собой. Гулять пошли в детский парк, что был в Марьиной роще недалеко от общежития. Парк-то был уже закрыт, но в ограде имелся шикарный лаз, и мы конспиративно проникли на детскую территорию. Катались там на качелях, бегали друг за другом, потом Зина предложила все-таки выпить. Мы рассказали девочкам, как "обманули" старшину с "боржомчиком", они, конечно же, смеялись. Я выбил пробку из бутылки ударами по "казенной части", но ни стаканов, ни киосков с газводой, где их можно было бы украсть, не наблюдалось. А из "горла" девушки пить отказывались - некультурно.
          И тут я предложил способ питья, приемлемый сразу по двум критериям - и стакана не нужно, и в случае чего, девушек не обвинят в распитии спиртных напитков в детском парке (даже подумать страшно!). Способ я показал прямо на примере. Набрав из горлышка полный рот портвейна, я притянул к себе ошалевшую от удивления Настю и в поцелуе упругой струей "передал" ей половину набранного в рот вина. Сам я читал об этом у Мопассана, так поступил один его герой со своей невестой, и я мечтал повторить его опыт. И вот - довелось!
          Настя, задыхаясь, наконец, оторвала свои губы от моих и, тяжело дыша, долго смотрела мне в глаза. Сразу стало понятно, что Мопассана она не читала, и видимо, ее муж тоже. Я на такое впечатление и не рассчитывал. Глаза Насти в тот момент я и сейчас вижу перед собой - это были счастливые глаза человека, сделавшего открытие. "Давай еще, я не успела распробовать!" - потребовала Настя, и я под внимательные взгляды Зины и Толи медленно повторил Мопассановский поцелуй.
          Как вежливый кавалер, я предложил научить этому способу и Зину, но когда она согласилась и уже подошла ко мне, в Толе вдруг взыграла ревность. Он резко оттянул Зину назад, сказав, что эти варварские способы не для них, и Зина выпьет, как положено, из "горла".
          - Нечего тут свои бактерии людям передавать! - по-ученому подытожил Толя.
          Мы все трое бросились возражать, что в портвейне, дескать, бактерии дохнут, и опять продемонстрировали с Настей этот кошмарный для бактерий опыт. Наконец, разомлевший от выпитого, Сурков решился повторить пикантный опыт. Но по неопытности, залил платье Зины красным портвейном. Оба закашлялись, и мы били их по спинам кулаками.
          Возвращались мы домой уже веселые. Новый способ питья, как оказалось, пьянил вдвойне (советую попробовать, только не водкой!). Пока Толя и Зина, чертыхаясь, пролезали в лаз, Настя посмотрела мне в глаза каким-то смущенным взглядом и спросила:
          - А у тебя хватит сил на последующие поцелуи, или ты их уже все растратил?
          Я не совсем понял намек Насти, а может, тут и никакого намека не было, и жарко целуя ее, говорил:
          Хватит, на всю жизнь хватит, на тебя и сил и поцелуев навсегда хватит!
          Придя в общежитие, мы согнали заспавшегося "Крота" с постели.
          - Погуляй, Крот, тут много коек свободных рядом! - по старой дружбе прошептал Толя своему другу, и "Крот", вздохнув, взял простыню с подушкой и вышел из комнаты.
          Мы буквально ворвались в освободившуюся "обитель", и одежды полетели во все стороны. Вот вам - "честные" студентки и "нечестные" динамистки с "Горький-стрит"! Дома, дома у себя надо искать настоящую любовь, а не на Бродвее! Про жену свою, надо сказать, я забыл тогда начисто. Видимо, как и Настя про своего Сашу, который исполнял воинский долг перед Родиной в армии где-то на Урале.
          - Не спеши, я хочу, чтобы тебя хватило надолго! - вот последние слова Насти, которые, я еще смог осмыслить. Слова, а главным образом, междометия были и позже, но критического осмысления их уже не было. Да и надо ли было их осмысливать?
          Утром девочки, как сговорившись, проснулись ровно в шесть, быстро оделись и ушли. На прощание Настя поцеловала меня и сказала:
          - Твой друг знает, как меня найти. Если, конечно, ты захочешь этого!
          Я как был лежа, схватил Настю и прижал к себе. Я готов был не отпускать ее никогда, держать и держать вот так на себе до самой смерти, своей, по крайней мере. Столько нового, неиспытанного счастья и за такой краткий промежуток времени!
          Когда Настя ушла, а я, потянувшись, решил поспать еще, мне в голову пришла мысль, что это - моя первая измена жене, причем далеко не только физическая. Я уже любил Настю, любил так, как может не очень-то поднаторевший в любовных перипетиях "горец" полюбить настоящую русскую девушку или молодую женщину. Может я в свои теперешние годы еще и не очень опытный мужчина, может опыт еще прибавится (этак, годам к ста!). Но мне кажется, что именно в русских женщинах есть загадочная смесь решительности, безрассудства, прямота чувств, может даже и не очень серьезных, полной самоотдачи в любви, без каких-либо гарантий на ее продолжение, не говоря уже о сохранении пресловутой "верности". Вот в эту сладкую русскую западню любви я попал тогда в первый раз!
          - Дай Бог не последний! - чуть было не вырвалось у меня грешное пожелание; я совсем выпустил из головы, что уже венчан, и что мысли такие надо гнать из головы ... Чур меня, чур!

    Изнасилование в прачечной



          Наступило время спортивных сборов в Москве. Наша команда приехала, но ее разместили в другом месте. А я, разумеется, никуда уходить и не собирался. Мы хорошо устроились - выпроводили "Крота" в соседнюю комнату, а Настя поменялась комнатой с соседкой Зины. Теперь на ночь Толя уходил к Зине, а Настя приходила ко мне. Шел мой счастливейший медовый месяц.
          К нам в общежитие поселили спортсменов, приехавших на Спартакиаду профсоюзов. Пустующие комнаты заполнились, в общежитии стало людно, звучала речь на языках народов СССР. В соседнюю комнату поселили трех спортсменок из Армении - то ли толкательниц ядра, то ли метательниц диска. Огромные такие тетки, килограммов по сто двадцать, несмотря на молодость. Глаза огромные, черные, волосы курчавые, кожа смуглая.
          - Вот с такими - не хотел бы оказаться в койке?- пошутил Толя, как оказалось, достаточно пророчески. Теткам не сиделось у себя в комнате, они то и дело топали в своих криво стоптанных шлепанцах на кухню и обратно, громко разговаривая через весь коридор по-армянски:
          - Че! Ха! Ахчик, ари естех! Инч бхавунэс? Глхт котрац!? - гремели "мелодичные" армянские словечки из края в край этажа.
          Как-то утром мы с Толей принимали душ в нашей "законной" мужской душевой. И вдруг туда одна за другой вваливаются наши спортивные тетки ("телками" назвать их даже язык не поворачивается!) и на ломанном русском говорят:
          - Женски душевой весь польный, ти не протиф мы здесь моимся? - и плотоядно хохочут - откажись, попробуй!
          Мы с Толей забились в крайние кабинки, правда, кабинок, как таковых, и не было, были только коротенькие перегородки, тетки же заняли всю середину. Мы стояли под душем, глупо улыбались и не знали, как достойно исчезнуть.
          А дамы не терялись. Намывшись, они стали бриться. Нет, не подумайте, что они стали брить себе бороду и усы, хотя и это следовало бы сделать. Они сперва стали брить себе ноги, на которых росла черная курчавая шевелюра. Затем поднявшись повыше, они побрили поросшие черной проволочной щетиной лобки, и ягодицы, на которых тоже курчавились волосы, правда пожиже, чем на ногах. Такой же густоты волосы были и на животах. Наши с Толей взгляды поднимались вверх вместе со станком безопасной бритвы, срезающей шерсть, мохер или меринос (не знаю что ближе к истине!) с тел наших "граций". И, наконец, мы увидели то, что перенести было невозможно - меж арбузных грудей с темно-коричневыми, почти черными, сосками, свисала вьющаяся шевелюра, напоминающая пейсы у ортодоксального иудея.
          Мы прикрыли наши донельзя поникшие достоинства ладонями, и, сгорбившись, под улюлюканье наших дюймовочек, выбежали в раздевалку. Наскоро вытеревшись и сбросив с ног налипшую курчавую шевелюру (бежать-то приходилось почти по ковру из бритых волос!), мы, дрожа то ли от холода, то ли от животного ужаса, бросились к себе в комнату и заперли дверь.
          - Неужели моя Настя и эти существа принадлежат к одному и тому же виду - гомо сапиенс? - лихорадочно рассуждал я. Моя Настя, с тончайшей беломраморной кожей на руках и ногах, сквозь которую, как через матовое стекло, были видны голубые кровеносные жилки; жилки, которые я любил прижимать пальцами, и кровь переставала по ним течь - они обесцвечивались, пока я не убирал палец, и эти мериносовые, пардон, ляжки! Настя, которая, вообще слова не могла произнести громко: она говорила с придыхом, почти шепотом, чаще всего на ушко, например: - можно мне немножко побаловаться, миленький? И эти оглушающие непонятные звуки: "Инч бхавунэс? Глхт котрац? - которые издавали наши соседние "гомо сцапиенс". Да, да, именно "сцапиенс", потому что, попадись мы им ненароком вечером в безлюдном месте, так сцапают, что лужицы не останется! О, как в самом худшем виде оправдались мои опасения!
          После нашего позорного бегства из душевой, соседки просто начали издеваться над нами. Подловят иной раз кого-нибудь из нас в коридоре, одна спереди, другая сзади, и начинают сходиться, расставив руки. Глаза черные горят, рты приоткрыты, сквозь крупные зубы слышится то ли смех, то ли рычание. Рванешься вперед или назад - обязательно схватят и облапают вдвоем, сладострасно приговаривая: "Иф, иф, иф ..." Тьфу, ты!
          Мы - штангист, мастер спорта - я, и акробат-перворазрядник Толик, чувствовали себя несчастными девственниками, попавшими в какое-нибудь африканское племя. Бить по морде? Неудобно как-то, да и явно проигрышно. Жаловаться Немцову - засмеют на всю жизнь. Оставалось запираться и не попадаться, что мы пока и делали.
          Вечерами, перед встречей с нашими девушками, мы с Толей обычно принимали стимулирующий массаж в стиральных машинах. Поясняю. В подвале общежития была студенческая прачечная с огромными стиральными машинами активаторного типа. Это были баки из нержавейки с большую бочку величиной, в боках которых вращался активатор - небольшой диск с гладкими выступами. Вечером, когда прачечная почти всегда была свободна, мы запирали дверь на щеколду, набирали в стиральные машины теплой воды, садились в них и включали активатор. Вода приятно массировала кожу, разминая мышцы - лучше любой джакузи!
          Если сесть к активатору лицом, а правильнее - передом, то потоки воды начинали активировать нам известно что, а там уже и до оргазма было недалеко. Но последний нам не был нужен, даже вреден - можно было опозориться ночью.
          И еще один нюанс надо пояснить для полноты тех драматических событий, которые уже нависали над нами. У меня в тумбочке была початая бутылочка с зеленым ликером "Бенедиктин". Но бутылочка была с секретом - помните "тинктуру кантаридис" из шпанских мушек, которая чуть ни стоила мне жизни? Так вот, я добавил чуть-чуть этой настойки в ликер, и когда мы с Настей, уже потушив свет, быстро выпивали по маленькой рюмочке "любовного напитка", ночь наша после этого была активной, почти до членовредительства. Толя знал, что в тумбочке у меня ликер, но не знал его секрета.
          И вот однажды вечером (думаю, что это была пятница тринадцатое число!), я налегке пошел в прачечную подготовить машину - вымыть ее, залить воду и т.д. Толя должен был спуститься следом за мной. Я уже набрал воды, но Толи все нет. Минут через десять вбегает Толя с полотенцами и рассказывает:
          - Только я вышел из комнаты, наши тетки, уже поддатые, обступили меня и затолкали обратно в комнату. "Где твой друг?" - говорят, "хатым с вамы выпыт!" Я и объяснил, что мы должны белье постирать в прачечной, и что ты уже ждешь меня там. "Тогда давай водка!" потребовали они. Я им и отдал твою бутылочку ликера ... Толя замер, разглядев выражение моего лица.
          - Я верну, ты не сердись ... - залепетал он, но я стремглав бросился к двери.
          - Бежим отсюда, они знают где мы! - закричал я, пытаясь выскочить вон. Но было поздно.
          Дверь распахнулась и наши три грации с постыдными улыбочками на полуоткрытых красных губах, шатаясь, вошли в прачечную. Две прошли вперед, а последняя заперла дверь на щеколду и часовым встала возле нее. Дамы, скинув халаты, и оказавшись в одних стоптанных шлепанцах, привычно раздвинув руки, двинулись на нас, как толстые привидения. Мы осмотрелись - помещение подвальное, бежать некуда. Припертые к стенке, мы приняли бойцовскую стойку.
          - Гаянэ, - обратилась одна из обнаженных дам к нашему часовому, - иды аткрой двэр, крычи, зави помощ! Нас хатят износиловат!
          - Че!!! ("Нет!!!") - завопил я Гаянэ, которая уже пошла отпирать щеколду, - ари естех, ни бхави! ("иди сюда, не кричи!") Делайте - инч узумес, лав? ("Что хотите! Договорились?") - кричал я на диком армянском. Я представил себе, что будет, если нас поймают в подвале с этими голыми чудовищами. Поверят ли нам, что жертвы насилия - мы, а не наоборот? Поэтому я крикнул Толе, чтобы он не "ломался", а сам добровольно лег на стопку сложенных занавесей в углу.
          Шмотки скидавай! - приказала "моя" гигантша, а Толика его "пассия" просто подхватила, как жена лилипута Качуринера (если помните эпопею с лилипутами!), и поволокла в угол.
          Я покорно скинул майку, тренировочные брючки, закрыл глаза, зажал зубы и замер, лежа на спине. Я почувствовал, что на меня ложится что-то вроде гигантской породистой свиноматки с колючими бедрами, икрами и животом (небось, после того раза не брилась! - мелькнуло у меня в голове). Хуже всего то, что "свиноматка" чуть не задушила меня своими арбузными грудями, нависающими как раз над моими ртом и носом.
          Я понял, что она пытается вставить мне в рот свой черный сосок, который я хорошо запомнил с момента душа с бритьем. Я замотал головой, как уже насытившийся молоком младенец, и моя гигантская "кормилица" прекратила эти попытки. И тут меня буквально обжег липкий, засасывающий, пахнувший бенедиктином и водкой, густой поцелуй, от которого я чуть не лишился сознания. Я мычал, мотал головой, пытаясь высвободить губы из высоковакуумного засоса. Моя насильница попыталась раздвинуть своим языком мне зубы и просунуть его мне в рот. Но и этот маневр не вышел. Тогда она, надавив на меня всей своей тяжестью, стала использовать меня по прямому сексуальному назначению. Я знал, что если она не удовлетворится, то может вытворить что угодно, и поэтому отчаянно помогал ей, мысленно представляя себе Настю. Но эти два образа не "ложились" друг на друга, и я чувствовал, что скоро стану недееспособным. Поэтому я собрал все силы и, как последняя проститутка, имитировал оргазм.
          Видимо это было сделано натурально, потому, что вскоре оргазм охватил и ее. Удивительно только, что я остался жив от этих испытаний, и то, что на ее вопли никто не прибежал. Моя насильница (подруги называли ее Ахчик, но это могло быть и не именем, это слово по-армянски означает "девочка", "девушка"), медленно сползла с меня, не забыв "отвесить" прощальный густой поцелуй, и с рук на руки передала меня уже раздетой и готовенькой Гаянэ.
          - Это несправедливо, - все возмущалось во мне, - а Толик? Почему мне - две, а ему - одна? Но Толик с его соперницей сопели и ворочались в углу, и видимо, не без взаимного удовольствия. К моему ужасу я оказался не готов к сеансу с Гаянэ.
          - Сейчас перевяжут шнурком, и тогда конец! - успел подумать я, но все обошлось более гуманно. Гаянэ, более мелкая из своих гигантских подруг, быстро восстановила мою потенцию оральными упражнениями, и началась моя "вторая смена". Удивительно, а может и грешно, но акт с Гаянэ был мне менее противен, чем первый. Она не душила меня своими сосками, не пыталась протиснуть свой язык мне в рот, а совершала привычные и непринужденные сексуальные движения, которые были мне близки и понятны. И случилось то, чего я не мог никак ожидать - я изменил моей Насте - у меня произошел самый натуральный оргазм! Гаянэ, видимо, не ожидала этого, но быстро подстроилась, и, прежде, чем я окончательно лишился сил, успела удовлетвориться. Не так громко и бурно, как Ахчик, но оргазм явно ощущался. Я даже ответил на ее поцелуй.
          Мои дамы растормошили Толикину партнершу, и они вместе быстро покинули прачечную. Мы с Толиком, жалкие и "опущенные", сели в стиральную машину и минут десять приходили в себя, успокаивая царапины и ссадины на своих телах. Потом вытерлись, оделись, и понуро побрели в комнату Зины. Было около часу ночи, но девушки не спали - не знали, что и подумать. Мы честно рассказали, что с нами случилось. Опытная Зина быстро спросила:
          - А они шнурком вам не перевязывали?
          - Нет, - отвечали мы, пряча глаза, - мы старались сами, вас представляли, - не соврали мы. - Иначе - шнурок, и конец нашему счастью, если не всей жизни...
          Всю ночь шло оперативное совещание. Девушки решили забрать нас на время к себе по домам или устроить по знакомым, чтобы больше не подвергаться насилию. А Немцову - написать заявление о безобразиях спортсменок из такой-то комнаты, с требованием их выселить, и подписаться всем женским коллективом общежития. Наглые "тетки" были уже поперек горла всем девушкам, оставшимся на лето в общежитии.
          Под утро мы с Толей сделали робкие попытки исполнить все-таки свой мужской долг перед нашими возлюбленными. Удивительно, что они приняли наши ухаживания, но еще удивительнее то, что все замечательно получилось. Молодость!




    Любовь и штанга




          Нам было "приказано" покинуть нашу комнату, чтобы не подвергать себя угрозе повторного изнасилования. Толика Зина устроила где-то у своих родственников, а меня Настя забрала с собой в Тучково.
          Она очень беспокоилась и переживала - что подумают соседи, ведь они непременно узнают про мое пребывание у Насти. Выехав с Белорусского вокзала на можайской электричке под вечер, мы прибыли в Тучково почти ночью. Погода была на редкость теплой и Настя приняла решение провести первую ночь на природе. Мы вышли на берег Москвы-реки, которая в Тучково еще не набрала своей мощи, и устроились на бережке. По дороге Настя зашла домой и забрала оттуда спальник. Мы наломали ветвей, устроили что-то вроде шалаша, постелили спальник. На полянке перед шалашом разожгли костер. У нас были с собой сардельки из фабрики-кухни и две бутылки дагестанского портвейна "Дербент".
          Вечер получился незабываемым. Светила полная луна, отражаясь в речке. На том берегу чернел хвойный лес, а на нашем - горел костер, на котором на деревянных шампурах поджаривались сардельки. Пробки из бутылок я выбил известным способом, а стаканы мы снова забыли. Пришлось вспомнить старый мопассановский способ, который мы всячески модернизировали. Я то прекращал "подачу" вина, и тогда Настя, почти как младенец из груди кормилицы, пыталась высосать вожделенный портвейн, покусывая меня за губы; то вдруг пускал вино такой сильной струйкой, что Настя начинала захлебываться и бить меня по плечу.
          Никогда ни один из шашлыков, которые мне довелось есть потом, начиная с приготовленных в горах Абхазии, и кончая подаваемыми в лучших ресторанах Москвы, не был так вкусен и желаем, как шашлык из сарделек у костра на берегу Москвы-реки.
          Закончив ужин, мы, как водится на Руси, малость попели хором. Потом я, положил голову на колени сидящей Насти, и стал смотреть на всю эту прелесть вокруг, стараясь запомнить на всю жизнь. И запомнил! Сколько было прекрасных мгновений и после, но когда я хочу вообразить себе нечто, совершенно волшебное и милое сердцу, то вспоминаю речку с отраженной в ней полной Луной, мрачный и страшный лес на той стороне, а на этой - потухающий костер, шалаш, и наклонившееся надо мной любимое лицо, ласковые светлые глаза и свисающие на меня светлые волосы Насти.
          И вдруг Настя тихо запела:
          Зачем тебя я миленький (именно "миленький", а не "милый мой") узна-а-а-ла!
          Зачем ты мне ответил на любовь,
          Уж лучше бы я горюшка не зна-а-а-ла,
          Не билось бы мое сердечко вновь!
          Я хорошо помнил эту песню, она мне нравилась, но никогда не подумал бы, что эта мелодия и эти слова произведут тогда на меня такое сильное впечатление. Настя пела тоненьким слабым голоском, часто делая паузы для вдохов. Но только здесь, в самом центре России, на русской природе, в типично русских обстоятельствах - "ворованная" у супругов любовь, отсутствие удобств, недавнее мое унижение и совершенная неясность будущего нашей любви - я, наверное, понял до конца весь пессимистический смысл этой песни. Рыдания судорогой сдавили мне горло (лежа это особенно чувствуется!) и я заплакал в голос, причитая, как старая бабка. Слезы струились как из прохудившейся кружки, я не знал, когда это все прекратиться - такого срыва у меня раньше не случалось. Настя сверху тоже поливала меня слезами, но лицо ее улыбалось.
          - Успокойся, миленький, не плачь, у нас все-все будет хорошо! Вот увидишь! - пыталась утешить меня Настя.
          - Ничего не будет хорошо,- ревя, как ребенок, отвечал я, - ничего у нас не получится, и мы расстанемся плохо!
          Конечно, я предвидел все, как оно и оказалось, в этом и сомневаться было нечего. Настя была права только этой ночью, да и в ближайшие неделю-другую. Потом приехала жена, была Спартакиада, а в конце августа, я, украдкой попрощавшись с Настей, уехал с женой в Тбилиси. Когда мы прощались с ней, я что-то ей говорил, а Настя отрешенно смотрела куда-то вниз. Под самый конец разговора она подняла глаза на меня - в ее взгляде и улыбке отразился приговор нашей любви. У меня похолодало на сердце, но я быстро поцеловал Настю, и, не оглядываясь, пошел.
          - Погоди, миленький, будет тебе ужо! - говорил ее взгляд. Я ссутулился, опустил голову и побрел, куда надо было.
          Сейчас, несмотря на прошедшие десятилетия, и на все плохое, что потом произошло между нами, я так благодарен Насте за этот вечер и за эту ночь на берегу Москвы-реки. Может из-за этого я так полюбил Россию, русскую природу, русские речки и мою любимую Москву-реку. А возможно, и то трепетное отношение к русской женщине - волшебнице, какое у меня осталось на всю жизнь - все тоже благодаря этому вечеру, этой ночи, и этой песне.
          Но настало утро, и нам надо было куда-то деваться. Мы выкупались, позагорали немного, зашли в привокзальное кафе позавтракать. И Настя, вздохнув, сказала:
          - Что ж, пойдем домой, буду знакомить тебя с соседями!
          Мы, по совету Насти, взяли в магазине две бутылки "Старки" (сосед, оказывается, "Старку" любит, а одна - для нас с Настей), закуску какую-то, и подошли к дому Насти. Я заметил и запомнил название улицы: "улица Любвина". Да провалиться мне на этом месте, если я вру! Именно - Любвина! Не знаю, кем был этот человек с такой замечательной фамилией, сохранилась ли эта улица и ее название до сих пор, но более подходящего названия улицы для дома Насти и выдумать было нельзя!
          Это был дом, по-научному - "ряжевой конструкции" или, проще, бревенчатой сруб с печным отоплением. У соседей было две комнаты, у Насти - одна; кухня общая, "удобства" - во дворе. Соседи - муж и жена лет по сорока, оказались людьми общительными; мы выпили на кухне, подружились, а сосед даже сказал, что так и надо Сашке, за то, что пил и дрался с Настей. За это сосед получил по лбу от жены, но Настя подтвердила, что так оно и было.
          - А когда, провожала его в армию, то плакал и просил не изменять ему! - улыбаясь, но как-то жестко сказала Настя. На этом разговор о Настином муже прекратился, и мы, посидев еще немного за столом, ушли "к себе".
          Так как мне через день надо было тренироваться, да и у Насти были дела в Москве (практика в одном из вычислительных центров на проспекте Мира), мы решили наезжать в Тучково эпизодически. В Москве мы устраивались в комнате у Насти, приходя поздно вечером. В мою комнату Настя меня пустить не захотела.
          Тренировался я в зале возле Курского вокзала, по другую его сторону от центра. Тренером был очень известный в наших спортивных кругах Израиль Бенцианович Механик, которого мы почему-то называли "дядя Лева". Надо сказать, что ни любовь, ни пьянки не мешали мне тренироваться два-три раза в неделю. О качестве и пользе этих тренировок можно было спорить, хотя бы потому, что вес мой неуклонно падал, а должно было быть наоборот. Приехал я в Москву весом в 63 килограмма, а к соревнованиям был всего 58. Впору было согнать еще 2 килограмма и перейти в легчайший вес. Но я не стал этого делать.
          В это время члены грузинской сборной тренировались в курортном Боржоми, нормально питались и отдыхали. Тренер сборной Дмитрий Иосифович Копцов поставил меня вторым номером, он привез мне из Боржоми мериносовый "олимпийский" спортивный костюм, мериносовую же "финку" - майку с трусами, в которой выступают штангисты, кожаный широкий пояс и ботинки-штангетки. Кроме того, он передал мне 700 рублей, вырученных за мои "боржомские" талоны на питание, которые выдавались спортсменам. Московские талоны обеспечивали мне питание в Москве.
          В нашем же зале почему-то тренировались глухонемые спортсмены. Правда, говорить-то они говорили, но очень странно. Был среди них один очень сильный тяжеловес по имени Женя, весивший килограммов 160. Так, он цифру "сто сорок" произносил как "то торок" - это был его любимый вес в рывке. Не слышал он, как нам казалось, ничего.
          И вот однажды в душевой, куда я с приятелем-спортсменом моего же веса, зашел после тренировки, уже мылся наш глухонемой Женя. Мы с приятелем заспорили, слышит он или нет. Я говорил, что немного должен слышать, иначе бы не смог разговаривать. Приятель же утверждал, что он не слышит ничего. И в подтверждение своих слов он стал сзади Жени и закричал: "Эй ты, глухая тетеря!"
          Женя спокойно пошел к выходу и запер дверь в душевую. Затем открыл почему-то холодную воду в душе во весь напор. После этого он схватил нас, как котят, за шеи обеими руками и подставил под ледяной душ. Подержав так с полминуты, посмотрел нам прямо в глаза своими огромными, налитыми кровью глазищами и спросил:
          - Тватит или ечо?
          - Тватит, тватит! - хором закричали мы, для наглядности кивая головами.
          Женя, опять же за шеи, вывел нас за дверь душевой, вытолкнул голых в коридор и, сказав: "Пододете!", запер дверь. Вот мы и ждали под смех спортсменов, пока Женя не помоется и не выйдет из душевой. А тренер, догадавшись в чем дело, серьезно сказал нам:
          - Дразнили, наверное? Почему-то все, кому ни лень, дразнят этого Женю за спиной. Хорошо, что не ударил, а то бы долго входили в форму!
          Из этого происшествия мы сделали два вывода: что глухонемые все-таки что-то слышат, может даже через пол, и что дразнить их не следует, потому, что можно получить. Противостоять же спортсмену, который весит больше тебя вдвое - безнадежное занятие. Здесь каждый килограмм играет большую роль, фактически - во сколько раз тяжелее спортсмен, во столько же раз он и сильнее.
          Как-то после очередного пребывания в Тучково, я утром поехал по делам в Москву. Позвонил дяде, а он пригласил зайти к нему пообедать. Я и зашел, зная, что и обед и выпивка будут отменные. Ну, как положено, придя в гости и поздоровавшись, отправился в "санузел" вымыть руки и "оправиться".
          А надо вам сказать, что, боясь забеременеть, Настя требовала, чтобы я предохранялся. Не зная, куда девать потом эти резинки, я заворачивал их в носовой платок, надеясь при удобном случае избавиться от них, сохранив единственный мой платок. Санузел был совмещенным, я вытряхнул лишние предметы из платка в унитаз (совершив огромную ошибку!), и принялся стирать платочек под краном. Спустил воду в унитазе раз, спустил два - "вещдоки" мои не тонут!
          Потом бывалые люди говорили мне, что их ни за что нельзя сбрасывать в унитаз - не смоются. Но это потом, а теперь я не мог выйти из санузла. Дядя уже стучал в дверь и спрашивал, не заснул ли я. Мне оставалось только брезгливо засунуть руку в унитаз, снова отловить неугомонные резинки, помыть их, сложить поплотнее и завернуть в туалетную бумагу. Потом уже на улице, я, озираясь по сторонам, бросил этот пакет в урну. Сейчас, наверное, меня посчитали бы за такое неадекватное поведение террористом и, схватив, заставили бы вытащить пакет и показать, что в нем находится. Больше я так неосмотрительно не поступал и вам не советую!
          И еще один случай произошел у меня связанный с дядей и Настей. Как-то я несколько дней не видел Настю, очень скучал по ней, тем более наступало время соревнований, и ко мне завтра должна была приехать жена - "болеть" за меня. Остановиться мы должны были у дяди, вот я и зашел к нему предупредить обо все, а заодно и повидаться. А когда я уже собирался уходить, дядя спросил, когда я вернусь. И узнав, что я собираюсь вернуться лишь завтра, почему-то страшно разнервничался. Он обвинил меня в желании гульнуть перед приездом жены и еще черт знает в чем. Но я обещал Насте приехать вечером и обмануть ее я не мог. С другой стороны, дядя потребовал с меня честное слово, что я сегодня же вернусь и переночую у него.
          Я бегом бросился к такси и еле успел к поезду на Можайск. Когда я приехал в Тучково был уже вечер. Я постучал в дверь, увидел счастливое лицо Насти и сразу же ее огорошил:
          Я должен сейчас же ехать обратно в Москву, я обещал дяде приехать вечером, честное слово дал!
          - Ты действительно дурак, или хитришь со мной? - спросила Настя. Но, уже зная о моей педантичности, она с горечью констатировала: - Конечно же, дурак! Мы что, так и не ляжем? - почти с гневом спросила она. И когда я покачал головой, с истерическим интересом спросила:
          - А какого ... тогда ты ехал сюда?
          - Я ведь тебе слово дал вечером приехать!
          Настя в сердцах захлопнула дверь, потом снова открыла ее и вслед мне прокричала (я первый раз услышал, как кричит молчунья-Настя):
          - Если не вернешься сейчас же, то пожалеешь об этом! Сильно пожалеешь! - Настя была взбешена.
          Полжизни я бы отдал за то, чтобы иметь возможность вернуться и остаться с любимой женщиной на ночь. Но я ведь дал слово!
          Я знаю, что и один процент нормальных людей не поверит в то, что я все-таки уехал. Но, может, найдется из тысячи один такой же дурной педант, и тогда он поймет меня! На всякий случай, я клянусь, что дело обстояло именно так - я вернулся в Москву. И что ж, я был жестоко, но справедливо наказан.
          Возвращался я поздно, спешил, бежал. К полуночи я уже звонил в дверь дяде. Звонил минуту, другую. Наконец, заспанный дядя Жора открывает дверь и с удивлением смотрит на меня:
          - А ты же сказал, что не придешь ночью?
          Я чуть не умер с досады.
          - Я же слово дал, знал бы ты, чего мне стоило выполнить его! - чуть ни со слезами причитал я.
          - Подумаешь - слово! - зевая, проговорил дядя Жора, - твое слово: захотел - дал, захотел - взял! Да кто вообще сейчас слово держит, ты что, дурной? Или у вас в Тбилиси все слово держат?
          Я был раздавлен - да, в Тбилиси не любят держать слово, и я мог бы этим мотивировать, оставшись у Насти. Но не ехать же снова в Тучково - поездов больше не было, да и пустила бы меня назад Настя после всего, что произошло - неизвестно!
          - А вдруг, она уже не одна? - от этой мысли я чуть не лишился последнего ума, во всяком случае "крыша" съехала почти на три четверти.
          Я зашел на кухню и слезно попросил у дядиной тещи, доброй женщины Марии Павловны, которая проснулась и слушала, о чем мы говорили, водки. Мария Павловна, тихо сунула мне в руку бутылку: "Водки нет, но возьми - это моя чача!"
          Я упросил Марию Павловну выпить со мной хоть наперсток, и, выпив за разговором остальную часть бутылки, рассказал ей все, совершенно все. Мария Павловна, где смеялась, где хмурилась, но под конец, подытожила:
          - Если бы я не знала, что ты отличник, то решила бы, что ты - полный дурак. Но так как дураки отличниками не бывают, значит - ты из прошлого века. Или, - засмеялась она, ты - герой рассказа Аркадия Гайдара "Честное слово". Но тогда ты - натуральный дурак, хотя и отличник!
          Для тех, кто не читал рассказа Аркадия Гайдара - не путать с Егором Гайдаром, его внуком - поясню, что там пионер дал какому-то хмырю слово постоять на "вахте" и стоял так почти до ночи, пока его не освободил, якобы, "старший по званию". Козьма Прутков писал и о другом примере подобной педантичности, когда Жан-Жак Руссо дал слово аббату де Сугерию подождать его, пока тот сходит по нужде, и так ждал три дня, пока не умер на этом же месте от голода. В общем, оказывается, у меня были предшественники - педанты! Я дополз до выделенной мне кровати и, не раздеваясь, заснул прямо на одеяле.

    Соревнования



          Моя жена Лиля приехала поездом, я ее встречал (тогда было принято давать телеграммы на почтовые отделения, прямо как во времена Конан Дойла). Остановились мы сперва у дяди Жоры, а потом, узнав, что наших насильниц - соседок отселили, я перевез ее в мою комнату в общежитие, сделав соответствующий взнос Немцову. Лиля уже была беременна, но этого видно почти не было, и выглядела она вполне нормальной женщиной. Оказавшись в комнате, где бывала Настя, она тут же обнаружила ряд предметов, на которые я не обратил бы внимания, выдающие былое присутствие в помещении женщины. Конечно же, вся вина была возложена на Толика, благо он был далеко и не появлялся. Про то, как нас "опустили" соседки, я тоже промолчал.
          Тренер объявил мне место и время начала соревнований, к сожалению, я уже и позабыл это место. Помню только, что ехать надо было далеко - сначала на метро, потом на автобусе.
          Команду полулегковесов построили по росту - и я, как всегда, оказался самым высоким, чуть ли ни на голову выше следующего за мной спортсмена. Еще бы - 58 килограммов при росте 172 сантиметра - это не параметры штангиста. Средний рост хорошего штангиста-полулегковеса - примерно 155 сантиметров. Все бы ничего, но мне полагалось в таком случае вести "парад", докладывать что-то главному судье соревнований и т.д. Я наотрез отказался делать то, чего совершенно не умел, и место ведущего тут же занял опытный Алексей Вахонин, чемпион мира в легчайшем весе, уж точно на голову меньше меня ростом. Почему Вахонину понадобилось переходить в невыгодный для него полулегкий вес - осталось неизвестным, но он легко и непринужденно провел всю "официальщину" за меня.
          Соревнования по штанге, а тогда они проводились по классическому троеборью - жим, рывок и толчок двумя руками, включали в себя по три подхода к каждому движению. Максимальная пауза на отдых - 3 минуты. Вес можно было только повышать от подхода к подходу, но если подход не выполнялся, то давали повтор. Если в трех подходах вес не был зафиксирован, то спортсмен получал нулевую оценку - "баранку" и фактически выбывал из соревнований. Спортсмен выступал на тяжелом и крепком помосте, стянутом из поставленных на ребро толстых досок длинными стальными болтами. Судили соревнования трое судей - передний, боковой и главный. Каждый имел две лампочки - белую ("вес взят") и красную ("попытка"). Итог подводил главный судья. Для разминки выделялись специальные комнаты с помостами, куда пускались и тренеры. Вот, пожалуй, и все.
          Коротко о трех "движениях" спортсменов. Первым шел жим - самое силовое, но и самое "кляузное" из движений. Судить его было очень трудно. По правилам запрещалось почти все - поворачиваться, отклоняться, даже пошевелить ногой, перекашивать штангу, как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости, останавливать ее в движении и т.д. и т.п. Ну, скажите, каким прибором уследить, перекашивается ли штанга? На сколько градусов она имеет право перекашиваться? И так далее. Ясно, что все отдавалось на откуп судьям, и часто происходили казусы - бывало, что у всех спортсменов "жим" переставали "считать". Дескать, было отклонение назад. А можно ли вообще поднять штангу, не отклоняясь? Нет, подбородок помешает! В общем, вся эта ахинея с жимом окончилась в 1972 году, когда это движение отменили. Соревнования по штанге стали неинтересными, сами спортсмены потеряли в объеме и силе плечевого пояса и стали похожи (простите, коллеги!) на этакие бревнышки ("120-120-120" - талию, где будем делать?"). А раньше штангисты, например, знаменитый Томми Коно, выигрывали первенства и по красоте тела ("Мистер Универсул", "Мистер Мир"), вместе с культуристами. Но что произошло, того не вернешь! Так вот у меня как раз жим и был силен; не скажу, что я был этаким богатырем, но я исполнял жим хитро, так, что судьи считали.
          Рывок производился одним движением - штанга взмывала на вытянутые руки спортсмена, который при этом подседал. Толчок выполнялся в два приема - сперва штанга с пола переходила на грудь спортсмена, а затем, после короткой передышки - на вытянутые руки над головой. Тоже, конечно, было много "запретов", но хоть судить можно было почти объективно.
          Перед соревнованиями проходило взвешивание. Обычно спортсмены "гоняли" вес - до трех, четырех и даже пяти с лишним килограммов. Сбрасывали штангисты вес перед соревнованиями, чтобы остаться в выгодной, более легкой весовой категории. Организм обезвоживался до предела, движения замедлялись, спортсмен напоминал засушенный фрукт. Помню, в такой период я случайно порезал себе руку - кровь медленно выступала этакими шариками и тут же застывала, как смола на сливе.
          Но после взвешивания, если вес был "сдан", спортсмены начинали медленно пить теплый чай с большим количеством глюкозы, меда и аскорбинки. Два-три литра жидкости - и наш высохший "фрукт" разглаживался, веселел, приобретал прыткость и силу - одним словом, был готов к "труду и обороне". Мне, к сожалению, этого делать было не нужно - итак двух килограммов не хватало.
          Начались выступления спортсменов. Мой коллега по команде - первый номер, который тренировался "по системе", жил в Боржоми на сборах месяц, не позволял себе ни водки, ни женщин, под присмотром строгого Копцова, окончил жим на 80 килограммах, когда я еще и не начал подходы. Помню, что я начал подходить последним, к весу 97, 5 кг. Выжав, я прибавил 5 кг, и к этому весу уже никто другой не подходил. Выжав 102,5 кг, я оказался лидером. Я уже не помню, почему так произошло - то ли команда наша шла не под первым номером, то ли вес действительно был большим - на 7,5 кг выше нормы мастера спорта. Хотел, было, подойти к 105 кг, но передумал - силы начали катастрофически пропадать, сказывались все перечисленные излишества, плюс нервотрепка.
          В рывке "первый номер" показал тоже 80 кг и тогда тренер полностью переключился на меня - он и массировал мне руки и давал нюхать нашатырный спирт. Стало понятно, что "первый номер" не тянет даже на зачетную норму.
          Я начал рывок с веса 85 кг и два раза ронял его. Рывок - это не мое движение - выбросишь штангу вверх и сидишь в подседе, как курица на насесте, не ведая, что делается у тебя за головой. Вот штанга и падает. Назревала явная баранка. Тут тренер применил "силовой" прием - начал кричать на меня: я, дескать, и на сборы не поехал, и не жил вместе со всеми, пил и гулял - а теперь, если "зачет" не сдам - "поговорим в другом месте"! Заявление испугало меня, я не хотел терять реноме в институте. Сосредоточившись, удержал над головой эти несчастные 85 килограммов. Теперь, чтобы попасть в "зачет" мне хватало вытолкнуть всего 100 килограммов, то есть даже меньше жима. Копцов назначил мне именно этот вес. Я оскорбился и хотел переменить хотя бы на 110, но тренер доверительно сказал: "Дай мне "зачет", а потом иди хоть на 140 и поднимай его староконтинентальным способом! Призового места ты не займешь, а "зачет" мне позарез нужен!"
          Поднимая эти, казалось бы, ничтожные 100 кг, я понял, насколько был прав тренер: сил почти не было - наступала спортивная импотенция. Эти 100 кг в толчке я поднял труднее, чем 102,5 жимом. Хотя в толчке нужно поднимать процентов на 20-40 больше, чем в жиме. Я все-таки подошел на 110 килограммов, но это был не подход, а смех и слезы. Вес водил меня, как пьяного, я чуть ни вышел за пределы помоста - боковой судья даже сорвался со своего столика и отбежал подальше. Наконец, под смех зала, я остановился, и вес засчитали. Чуть ни на карачках я отполз с помоста и тренер, подхватив меня, отвел в разминочную.
          - Молодец, заслуживаешь сто грамм! - одобрительно похлопывал он меня по плечу и совал в нос его любимый нашатырный спирт.
          - Сто грамм! - умоляющим тоном повторил я его последние слова, но тренер замахал руками, - ты что, хочешь, чтобы нас дисквалифицировали! Выходи в зал и там пусть кто хочет и дает тебе твои сто грамм - но только не я!
          Я выполз в зал, там меня встретила жена, а с ней и пришедшие болеть мои приятели. Сто грамм и даже чуть больше нашлись; я выпил их с горячим чаем, аскорбинкой и медом. Силы вернулись и я, казалось, готов был выступать по-новой. Но меня увели из зала, я не смотрел дальнейших соревнований и не участвовал в заключительном параде. Потом мне сказали, что в жиме я так и остался первым, а по сумме троеборья вошел в десятку.
          Бесплатный билет на поезд обратно мне полагался как участнику, у жены обратный билет уже имелся. Осталось еще немного денег и талоны, что мы благополучно и пропили. Накануне отъезда я разыскал Настю, поведал ей о моих делах и стал прощаться.
          - Я должен зимой приехать, я хочу видеть тебя, ты ведь простишь меня, не правда ли? - скороговоркой высказал я, пытаясь заглянуть ей в глаза. Настя отрешенно смотрела куда-то вниз и странно улыбалась. Подконец она подняла глаза на меня, продолжая улыбаться одними губами. Но во взгляде ее, как уже упоминал об этом, я прочел судьбу нашей любви, и она не показалась мне оптимистичной.
          Я быстро поцеловал ее, она не отворачивалась, но и не отвечала мне. Отойдя на несколько шагов, я обернулся и увидел на лице Насти тот же взгляд и ту же улыбку. Я ссутулился, опустил голову и пошел туда, куда надо было идти ...

    Зимний визит в Москву




          Вернувшись в Тбилиси, я лихорадочно принялся за чертежи. Делать их я не умел, как не умеет, пожалуй, даже самый лучший студент, не имевший дела с реальным производством. Да и на кафедре мне не очень-то могли помочь - производственников там не было. Я обложился справочниками и, как мог, выполнял чертежи. Кафедра помогала мне хоть тем, что ставила отличные оценки за то, что я фактически не сдавал.
          Наступила осень, а затем и зима. В конце декабря у жены начались роды, и 26 декабря она родила сына, которого в честь моего отца назвали Владимиром. Потом уже я узнал, что нельзя называть ребенка в честь умершего, а тем более, погибшего деда. Вроде, имя умершего будет довлеть над ним. Ребенок еле выжил после родов; какое-то время в роддоме говорили, что мы должны смириться с его потерей. Но ребенок выжил; правда, век его был недолог - в 41 год он умер от инсульта. Владимир был дважды женат - первый раз на польке, второй - на гречанке. От первого брака у него остались сын и дочка - мои внук и внучка, которые теперь учатся и живут в Польше, и у которых там уже родилась дочка - моя правнучка. Дожил-таки я до правнуков! По научной линии сын не пошел, но получил инженерное образование. Его "носило" по свету: он жил в Тбилиси, Тольятти, Курске, Сухуми, Москве, Орехово-Зуеве (где и умер), а также в Германии, Австрии, Греции. У него были большие склонности к изобразительному творчеству - он вырезал художественные изделия из дерева, изготовлял ювелирные изделия из металлов, рисовал. Но серьезно он ничем так и не занялся - постоянно менял места жительства и род занятий. Но самое лучшее, что он сделал - оставил двоих детей, которые, дай Бог, проживут лучшую жизнь возможно в стабильной и благополучной Европе, под защитой Евросоюза и НАТО.
          Надо сказать, что переход от холопского социализма к криминальному капитализму у нас в стране сломал много судеб, особенно людей несильных духом и излишне чувствительных. Но, безусловно, этот переход от совершенно нереального, надуманного "царства небесного" на Земле, причем в отдельно взятой стране, был необходим. Но "хотели - как лучше, а получилось - как всегда", совсем как в крылатой фразе нашего бывшего премьера Черномырдина.
          В январе я закончил чертежи, сделали, как было тогда положено, с них кальки, с калек - светокопии - "синьки". Затем, выхлопотав себе командировку по студенческой научной линии, я поехал недели на две в Москву. Первым делом я зашел в общежитие МИИТа. Опять было каникулярное время (окончилась зимняя сессия) и комнаты были свободны. "Мой друг" Немцов выделил мне койко-место аж на две недели. Я помчался на четвертый этаж в комнату, где жили Зина с Настей.
          Стучу в дверь и чувствую, что стук сердца превосходит по громкости стук в дверь. Зина оказалась дома, встретила она меня приветливо, но странно. Рассказала, что Настя у себя в Тучково и если я хочу, то могу туда поехать. - Если рискнешь! - добавила она. - А в чем риск-то? - поинтересовался я. - А в том, что Настя - женщина свободная, имеет же она право завести кого хочет. Но в Тучково, она, конечно, никого больше не пустит - пойдут разговоры! Да, кстати, - продолжала Зина, - теперь я тоже женщина свободная - мы с Толей разошлись! - Зина внимательно посмотрела на меня, и я ее взгляд понял.
          У нас с ней с самого начала была взаимная симпатия, но я заглянул к себе в душу и понял, что Настю я люблю, и поэтому не могу - даже не морально, а чисто физически, не могу променять ее на другую. Даже параллельно с ней не могу быть близким с другой женщиной. Жена - это как сестра, мать, родственница - одним словом, а любимая женщина, причем страстно любимая - это совершенно другая материя. Можно иметь жену и любимую женщину, но иметь двух и более любимых женщин, а тем более одну любимую и еще одну и более - обычных, нелюбимых - это не для пылкого юноши, которому только исполнилось двадцать. Потом - в тридцать, сорок, пятьдесят - это возможно, и, как показала жизнь, иногда даже нужно. Но, повторяю, не для двадцатилетнего педанта, кандидата в герои рассказа Гайдара "Честное слово".
          И я рванул в Тучково, захватив пару бутылок "Старки". Душа моя, буквально, бежала впереди электрички, как я сам когда-то в детстве впереди паровоза. Бегом я добрался от станции, до любимой улицы Любвина, нашел дом Насти и позвонил в дверь с продранной черной дерматиновой обивкой, из-под которой торчала серая вата. И - бывают же чудеса - дверь открыла сама Настя в халатике на голое тело. Она быстро втянула меня внутрь дома и захлопнула дверь.
          - Ты? - совершенно искренне изумилась она, - откуда ты знаешь, что я здесь? Как ты рискнул - а вдруг я не одна?
          - Настя, я люблю тебя и полагаю, что моя любовь не позволит тебе изменить мне! - патетически выпалил я совершенно глупую фразу.
          - Не позволит, конечно, не позволит, - соглашалась Настя, снимая с меня пальто. - Соседей нет дома, уехали на неделю - ты понимаешь, мы - одни! Можем бегать голыми по всей квартире и делать что хотим! - пританцовывая вокруг меня, говорила Настя. Она скинула халатик, и, взяв меня за плечи, пыталась показать, как это мы будем бегать, в чем мать родила, по квартире. Я вынул бутылки из портфеля с чертежами, поставил их на стол и принялся энергично раздеваться.
          В доме было хорошо натоплено, мы голяком сидели на общей кухне, пили старку "за любовь" и закусывали квашеной капустой - единственным, что было съедобного у Насти. Потом - в комнату Насти, на ее саму лучшую в мире постель, с самыми лучшими в мире перинами и подушками.
          - Настя, а я ведь без этих ... ну, резинок, одним словом, - пытался я установить "формат" нашей встречи. Но Настя прикрыла мне рот ладонью и только повторяла: "Молчи, молчи, молчи ...". И я благодарно целовал ее в мягкую теплую ладонь...А теперь, когда все происходящее складывалось для меня самым счастливым образом, поясню, почему все так получилось, и что этому предшествовало. Все равно - все тайное становится явным, и оно стало таковым из "показаний" Зины, самой Насти, Толика, еще кое-кого. И чего тянуть резину - расскажу все, как было, прямо сейчас!
          А было вот что. Вскоре после моего отъезда в Тбилиси Зина познакомила Настю со своим приятелем, тоже студентом МИИТа - Шуриком, проживающим в том же общежитии. Шурик - щуплый, прыщавый блондин, оперировавший, в основном, зековской терминологией, но ничего общего с зеками не имевший. Трусоватый, но бренчавший на гитаре, Шурик пришелся по сердцу Насте, испытывающей после моего отъезда с женой определенный дискомфорт. Зина, видимо завидовавшая нашей с Настей любви, сделала все, чтобы Настя сошлась с Шуриком. Толик потом говорил мне, что Зина была недовольна таким раскладом, который у нас получился. Она хотела бы (по словам Толика) быть со мной, а Толика передать Насте. По ее словам, я тут же бросил бы жену и женился бы на ней; при этом Зина говорила, что парень я "перспективный", и для такой "мямли", как Настя, слишком хорош. На этой почве честный и прямой Толик разругался с Зиной, и они расстались.
          Шурик стал похаживать в комнату девушек и оставаться иногда на ночь с Настей, что бесило Зину. Вот Зина и устроила перед каникулами скандал Шурику, чтобы он искал другое место для интимных встреч. Настя во время их ссоры помалкивала, скромно потупив глаза. Тогда Шурик, послав их обеих подальше, отправился на каникулы на родину - в город Сасово Рязанской области. А Настя, оставшись без кавалера, уехала грустить к себе в Тучково. Шурика брать с собой она не решилась, да и ссора произошла раньше, чем она успела бы предложить ему это. Вот на такой беспроигрышный для меня вариант, я, сам того не подозревая, попал к Насте в Тучково.
          Зима в Тучково - прелесть! Особенно если выбегать налегке из натопленного дома только в соседний магазин и, тут же опрометью - обратно. И все дни, и все ночи напролет - вместе! Зная при этом, что срок счастья - всего каких-нибудь недели полторы. А там - полная неясность и почти никакой перспективы... Но хоть полторы недели - но полностью наши!
          Первую неделю мы действительно все 24 часа были вместе. Даже в магазин налегке бегали вдвоем. Но в начале следующей недели я по утрам стал выезжать в Москву, главным образом в ЦНИИС с чертежами. На Опытном заводе, куда передали чертежи, конечно же, над моими "каракулями" посмеялись, но заметили, что и из института не лучше приходят. Чертежи надо переделывать под оборудование завода, под имеющиеся материалы, под заводские "традиции", его "культуру" производства. Директор завода Нифонтов высказал мне свою любимую присказку: "Давайте назовем кошку кошкой!", и заверил, что к лету чертежи постараются откорректировать.
          И еще одно важное дело было сделано - на Опытный завод перевезли огромный скрепер Д-374. Но в связи с этим я дал, можно сказать, маху, и помню свою оплошность по сей день.
          Дмитрий Иванович Федоров договорился с начальником треста "Центрстроймеханизация" Михаилом Васильевичем Тимашковым, что я заеду к ним в трест к 11 часам утра, они соберут техническое совещание, и я расскажу, что мы собираемся делать со скрепером и для чего. А потом выделенный скрепер отбуксируют в ЦНИИС при моем участии.
          Но я, провалявшись ("назовем кошку кошкой", как говаривал Нифонтов!) лишний часок с Настей, опоздал на электричку; дальше был перерыв, и я прибыл в трест только в два часа дня. Выговор, который устроил мне Тимашков, я запомнил на всю жизнь:
          - Вы, молодой человек, несостоятельны! Я собрал совещание, люди, которые хотели послушать вас, ждали два часа и, разочарованные, ушли! Если вы так будете себя вести в дальнейшем, то ничего путного в жизни не добьетесь! Идите! - сказал он мне, не глядя в глаза, и добавил, - а скрепер мы послали в ЦНИИС на Опытный завод, выделили тягач и послали! Стыдно вам! - и Тимашков выпроводил меня, не пожав руки.
          Спасибо ему за урок! И хоть на нашей любимой Родине быть точным не "модно", теперь я лучше приду заранее (как мой дедушка на собрания!), но совесть моя будет чиста, и никто не обвинит меня в несостоятельности!
          Я приехал на Опытный завод и увидел мой красавец-скрепер с опущенным до земли раскрытым ковшом, смотанными с лебедок канатами, валяющимися на снегу, дышлом, уткнувшимся в сугроб. Прав был Вайнштейн - ведь "живого"-то скрепера я до сих пор и не видел. Все чертежи да фотографии, а вот это железное чудовище, у которого одно дышло весило 300 килограммов (я, под смех рабочих завода, пытался вытащить его из сугроба вручную!), я видел впервые. Что-то напомнило мне комбайн с копнителем, тоже прицепляемый к трактору, только в десять раз массивнее, тяжелее и прочнее! Это был мой мощный друг, с которым мы не расставались почти пять лет. Самые горестные и самые счастливые моменты в моей жизни теперь будут связаны с моим любимым железным "мамонтом" - скрепером Д-374, на который я собирался установить свой маховичный "толкатель"!
          Все хорошее быстро кончается и, вот наступил день моего отъезда в Тбилиси. Настя проводила меня до электрички, мы долго целовались, прощаясь. Она приглашала меня снова приехать и сказала, что будет ждать меня.

    Печальная телепатия



          В конце апреля 1960 года я собирался на тренировку, которая начиналась около шести часов вечера. Чувствовал я себя хорошо, погода была отличная. Апрель в Тбилиси превосходен - все цветет, город как будто обрызган духами, яркое солнце, но еще нет жары. Я бросал тренировочные принадлежности в чемоданчик - пояс, бандаж, штангетки, трико, как вдруг меня неожиданно качнуло в сторону. Впечатление такое, как при землетрясении - пол уходит из-под тебя. Я выправился, но снова и снова толчки в стороны - голова шла кругом, равновесие было совершенно потеряно. Я ощупью добрался до тахты, влез на нее и лег. Мама налила мне валерьянки - тогда от всего лечили валерьянкой. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, не хватает воздуха, силы совершенно покинули меня - руки не мог оторвать от тахты.
          Постепенно сердце успокоилось, дыхание нормализовалось, голова перестала кружиться. Я легко привстал с тахты и прошелся по комнате - все недомогание закончилось бесследно. У меня не осталось и сомнения - надо идти на тренировку, как намечалось. Посмотрел на часы - пять минут шестого, успеваю с запасом. Подсобрал вещи и пошел. Тренировка прошла хорошо, сил было даже больше, чем обычно.
          Около половины восьмого весело возвращаюсь домой - у мамы и бабушки суровые лица. Бабушка протягивает мне телеграмму из Сухуми, я помню ее наизусть: "Дорогие мои сегодня в пять часов скончался отец Дмитрий Иосифович Гулиа - Жора".
          Так вот, в чем дело, сразу подумал я - время моего приступа совпало с временем смерти деда. Но почему только от смерти деда мне передался на расстоянии такой мощный импульс? Ведь умирали же у меня и другие близкие люди - и ничего! Мама умерла вообще в соседней комнате, почти в том же возрасте, что и дедушка - никакой телепатии, утром заглядывая к ней в комнату, я и поверить не мог, что ее уже нет в живых.
          Я не специалист по телепатии, но уверен, что она в этот момент была - поступил сильнейший сигнал от умирающего деда ко мне, и удивительно, что только ко мне - ни у кого другого из близких родственников сходных ощущений не возникло. Может быть потому, что мы с дедом были очень схожи и по характеру, и по поведению, и по отношению к жизни?
          Мы с мамой на следующий же день выехали в Сухуми и прибыли как раз к панихиде, которая состоялась в Доме литератора. Меня, да и не только меня одного, поразило, как выглядел дедушка - лицо розовое, ни одной морщинки, как живой спящий человек. При том, что он болел диабетом почти сорок лет, а под конец жизни, практически ослеп и оглох. Да и внешне выглядел он неважно - совершенно высохший, бледный старик. А тут - помолодевший и румяный! Бабушка никак не могла успокоиться - она говорила всем и каждому: "Посмотрите на него, как он выглядит - ни одной морщинки!"
          На следующий день гроб перенесли в здание театра им. Самсона Чанба, что в центре Сухуми, на набережной Руставели. Два дня проходили панихиды в здании театра, народ шел непрерывным потоком. Казалось, во всем Сухуми, во всей Абхазии нет столько людей, сколько проходило мимо его гроба.
          Характерно еще одно: хоронили деда в Сухуми, а ночевали мы с мамой, да и все близкие родственники - в загородном доме в Агудзера. А по дороге мама захотела купить цветы на похороны. И вот парадокс - в конце апреля, когда в Абхазии цветет все, когда цветы можно собирать с любого куста, с любого дерева - цветов в продаже не оказалось.
          Вы что не знаете, где сегодня все цветы? - сурово спросила нас продавщица, - все цветы сегодня у Дмитрия Гулиа, и ничего больше не осталось!
          Во время панихиды и митинга на центральной площади Сухуми вдруг заморосил небольшой дождик. И люди мигом догадались снять с магазинной витрины гнутое стекло и покрыть им открытый гроб.
          Похоронили деда в саду филармонии в центре Сухуми. В подготовленной бетонированной яме был заготовлен массивный железный ящик, погруженный в расплавленный битум - гидроизоляцию. Гроб стали опускать в этот железный ящик и обнаружили, что он не проходит по длине. Тут же отпилили в районе ног небольшую полоску дерева, и гроб прошел в ящик. Железный ящик покрыли железной же плитой и эту плиту несколько сварщиков приварили к ящику толстым и плотным швом. А сверху уже закрытый ящик снова залили битумом, а сверху - бетоном.
          Бабушка при этом постоянно спрашивала у дяди Жоры - своего сына:
          - Для чего это, Жорочка, для чего так сильно закрывают?
          - Мама, это же на тысячелетия! - скороговоркой отвечал взволнованный Жора.
          Позже на могиле деда установили гранитный бюст. Дед изображен этаким энергичным прямым красавцем-мужчиной в галстуке. А в жизни он был сутулым, нерешительным в движениях, и в галстуке, я лично его никогда не видел. Конечно, хорошо, что у народного поэта такой энергичный и жизнерадостный вид. Как Гоголь на Гоголевском бульваре в Москве - веселый и жизнерадостный! Но у Гоголя есть и другой памятник - в сквере на Арбате, более отражающий его внутреннее состояние. Так и у моего деда есть памятник в Тбилиси в районе Ортачала. Там дед сидит в кресле, у него задумчивый и сосредоточенный вид. На мой взгляд, конечно, этот памятник больше похож на реального Дмитрия Гулиа. Кстати, памятник цел, и слухи о том, что его снесли грузины во время грузино-абхазской войны, не обоснованы.
          Я помню "дедушку Дмитрия", когда он по утрам вставал с постели и, надев пижаму, выходил со своей любимой палкой на застекленную веранду, где мы обычно обедали. Эта веранда играла роль холла, где кто-нибудь постоянно находился. Усы у деда утром хаотично торчали в разные стороны, и если он был в плохом настроении, то громко говорил: "Кхм!" и, палкой или ногами, расталкивал стулья, попадающиеся на его пути. Он шел к своему любимому плетеному креслу на открытой части веранды, где виноградник особенно густо обвивал перила, и казалось, что кресло подвешено на виноградной лозе. Там, в этом кресле, дед сидел часами.
          Если же настроение деда с утра было хорошим, то он, проходя по веранде, затягивал абхазскую песню:
          - "Оу райда, сиуа райда, оу!" - и так далее, или другую:
          - "Оре раша, раша орера, оу!" - с соответствующим продолжением (если, конечно, я правильно передал эти звуки в русской транскрипции).
          Или, указывая на сливочное масло, которое обычно стояло в масленке на холодильнике, спрашивал бабушку:
          - Леля, это масло или сало?
          - Масло, Дыма, масло! - начиная сердиться, отвечала бабушка. Она звук "и" произносила твердо, и получалось что-то вроде: "Дыма".
          - А где сало? - тем же тоном спрашивал дедушка.
          - Нэту у нас сала, Дыма, нэту! - заводилась бабушка.
          - Кхм! - произносил дед и шел дальше.
          Эти вопросы я слышал каждый день. Видимо, дедушка их задавал автоматически, думая совершенно о другом. А если он видел на веранде меня, то заходил, с его точки зрения, незаметно сбоку, и быстро ухватывал меня за шею крючковатой рукояткой своей палки. Затем притягивал меня этим "крючком" к себе и, делая страшные глаза, произносил армянские слова: "Инч хабарес? Глхт котрац!" (Искаженно по-армянски: "В чем дело? Голову разбил!"). Мне кажется, что он и не вникал в суть произносимого. Ему или нравилась, или, может, его раздражала сама музыка этих фраз; согласитесь, она необычна!
          Утром каждый день приходила медсестра делать ему укол инсулина. Он очень неохотно соглашался на укол, постоянно повторяя: "Кхм!". А если было больно, то громко причитал: "Ай-яй-яй, ай-яй-яй!".
          Дед очень не любил своей диабетической диеты, и когда представлялась возможность, хватал запрещенный ему продукт, допустим, соленый огурец, и пытался улизнуть от бабушки, по дороге съедая этот огурец.
          Однажды я увидел деда, когда ему впервые показали электрическую бритву. Он, сидя за столом перед зеркалом, долго рассматривал ее, то включая, то выключая и приговаривал: "Придумают же такое, надо же!".
          Обеды в доме готовились или на дровяной печке или на электроплитке. Газа, разумеется, не было и в помине. И вот электроплитка как-то раз перегорает. В сороковых-пятидесятых годах спирали у плиток были открытыми, их свободно можно было вынимать. Перегоревшую плитку обычно выбрасывали и покупали новую. Починять их никто не умел. А я взял и соединил концы перегоревшей спирали, еще и, как следует, укоротив ее. Спираль, естественно, накалилась на славу. И вот я слышу как-то вечером разговор деда с бабушкой.
          - Леля, ты знаешь наш Нурик - гений!
          - Почему, Дыма?
          - Плитка сгорела, а он починил ее так, что она теперь огнем горит! Ты понимаешь, Леля, на фабрике не могли так сделать, а ребенок починил - и огнем горит!
          Моей маме дедушка на полном серьезе рассказывал, что воробей, который сейчас сидит на ветке - это его знакомый воробей.
          - Ты понимаешь, Марго, я поехал отдыхать в Кисловодск, гляжу, а мой воробей за мной прилетел и сидит на ветке возле меня!
          Мама, конечно же, соглашались с ним, и ахала от удивления.
          Я помню деда на праздновании его юбилея в Тбилиси в 1954 году, когда ему исполнилось 80 лет. Чествование происходило в театре Руставели - главном театре Тбилиси. Один из докладчиков, как и все, поздравил деда с юбилеем, а потом и говорит:
          - Дмитрий Иосифович, вам уже 80 лет, а вы все работаете и работаете! Пожалейте себя, отдохните, поживите в свое удовольствие!
          Как только дед услышал эти слова, то тут же без спроса и регламента, вышел из президиума на трибуну к микрофону и громко сказал:
          - Кхм! Если вы услышите, что Гулиа перестал работать, то знайте, что Гулиа умер! Не прекращу я работать, и не уговаривайте! - он гневно стучал палкой по полу, и стук этот громоподобно усиливался микрофоном.
          Мы часто путешествовали на автомобиле по Абхазии с дедом, тетей Татьяной (Татусей), и моим двоюродным братом Димой, который младше меня на 4 года. Дедушка знал много абхазских легенд, притч, поверий и т.д.
          Проезжая как-то по шоссе между Гудаутами и Гагрой, он обратил внимание на плоский камень-островок, находящийся довольно далеко от берега. Каждая волна покрывала этот камень водой, и затем, когда она отходила, камень снова обнажался. Таким образом, камень этот, как бы, то тонул, то выплывал. Этот камень-остров имел свое название по-абхазски, что-то вроде "Камень Ахыц" (опять я могу ошибаться в транскрипции!). И дедушка сказал, что есть в Абхазии проклятие (а там любят проклинаться, мамалыгой их не корми!), которое переводится на русский язык так: "Чтобы тебе оказаться на камне Ахыц!" То есть, чтобы тебе постоянно тонуть и выплывать!
          Какие-то легенды постоянно повторяют экскурсоводы по Абхазии, эти легенды уже успели набить оскомину. Например, про озеро Рица: что горы вокруг озера - это братья, сама Рица - сестра, а река Юпшара (страшная река в страшном ущелье, избави Бог даже во сне увидеть!) - это разбойник, который похитил Рицу. Но нужна богатая фантазия, чтобы эти все метаморфозы представить себе. А про камень Ахыц никто из экскурсоводов не рассказывает - а холодок по коже проходит. Не дай Бог очутиться на этом камне зимой, да еще не умея плавать! Б-р-р!
          Или, проезжая мимо какого-то селения, дедушка улыбнулся и рассказал (рассказ в моем изложении):
          "В этом селении была корчма. Мой отец Урыс однажды остановился здесь, и у него ночью украли коня. Утром он созывает хозяев корчмы и заявляет им: "Или верните мне коня, или я сделаю то, что сделал мой отец Тыкуа, когда тридцать лет назад, в этой же корчме у него тоже украли коня!" Что такого ужасного сделал Тыкуа, он не говорит, но клянется-божится, что непременно сделает это. И как на грех, никто из стариков не помнит, чтобы тридцать лет назад на корчму обрушились какие-нибудь страшные несчастья. Но любопытство взяло верх над природной кавказской клейптофилией (не ищите в словарях, это слово я только что придумал - "любовь к воровству" по-гречески!) и ему вернули коня. Но вежливо попросили рассказать-таки, что же сделал его отец, дед Дмитрия - Тыкуа, когда у него тридцать лет назад в этой корчме украли коня.
          - А ничего особенного, - ответил Урыс, вскакивая на своего коня, - просто взвалил седло себе на шею и ушел пешком!
          Ну все, заканчиваю повествование, вспоминая слова дедушки, обращенные к молодым писателям Абхазии:
          Пишите, пожалуйста, чуть короче. И чуть веселее ...

    Летняя практика в ЦНИИСе




          Май и июнь прошли в хлопотах - теперь мне нужно было сдавать "за двоих" - задания, курсовые работы и проекты, лабораторки - жена сидела с ребенком. И надо было обеспечивать отличные оценки для нас двоих, иначе - прощай повышенная, да и вообще - стипендия! Постепенно у меня с женой появлялись разногласия по разным вопросам, и ее любимым ответом на мои доводы были слова: "Хорошо, тогда я брошу учебу!". Или поступком - например, разорванным курсовым проектом. Проект-то был ее, но делал-то его - я! Почему-то я считал, что брак - это на всю жизнь, и жена обязательно должна соответствовать мужу по образованию, эрудиции, спортивным и ученым званиям и т.д. Поэтому я и поднимал "уровень" жены во всех отношениях, преимущественно насильно. Насильно заставлял учить предметы, насильно выводил на пробежки, насильно учил английскому языку (немецкий, который она учила в группе, я считал неперспективным).
          Бабушка рассказывала, что это обучение моей жены английскому языку напоминало ей то, как ее брат - "дядя Саша", ставший в нашей семье "притчей во языцех", обучал свою мегрелку-жену - Надежду Гвитиевну Топурия, русскому языку.
          Легендарный дядя Саша, служивший при царе в полицейском управлении детективом, прославился тем, что упустил уже пойманного им большевика-террориста Камо. Дядя Саша выследил Камо и преследовал его по бывшей Кирочной улице (там раньше была немецкая кирха) в Тбилиси. Камо, почувствовав "хвост", зашел в часовню, где были выставлены гробы с покойниками для последующего отпевания. Дядя Саша панически боялся мертвецов, но по долгу службы зашел туда за Камо. Тот стал истово молиться, дядя Саша, стоя в полутемной часовне рядом с Камо, последовал его примеру. И вдруг, Камо медленно поворачивает к дяде Саше свое лицо, на котором изобразил страшнейшую гримасу. Камо был мастер по таким "прикидам", он несколько лет успешно изображал из себя сумасшедшего. Дядя Саша был очень нервным и возбудимым человеком; увидев страшную "рожу" Камо, да еще в часовне с гробами, он истошно закричал и выбежал вон. Когда же детектив опомнился от ужаса и бросился обратно, Камо и след простыл. Все сыскное отделение полиции смеялось над этим происшествием.
          Дядя Саша женился несколько раз и все как-то случайно. Когда бабушка спросила брата, почему он женился на мегрелке из деревни, которая не то, что русского, грузинского языка не знала, да к тому же была старше него на 5 лет, тот отвечал:
          - А кто же еще жениться на такой?
          "Тетя Надя" пережила своего молодого мужа лет на 60 и умерла 105 лет от роду, воспитав четверых детей от дяди Саши, дала им всем высшее образование.
          Но возвратимся к тому, как дядя Саша все-таки учил свою мегрелку-жену русскому языку. Будучи полицейским, он привязывал жену к дереву, и начинал обучение русскому языку почему-то со слова "врач". Ну, какой мегрел сможет произнести слово "врач"? Да он язык сломает при этом! Поэтому тетя Надя произносила это слово как "рача".
          - Ах, "рача", мегрельская рожа, я покажу тебе "рачу"! - орал дядя Саша и кидал в жену всеми попавшимися под руку предметами: яблоками, бутылками, тарелками, табуретом ...
          - А ну, скажи, как положено - "врач"!
          - "Рача!" - упрямо повторяла тетя Надя.
          Не выдержав преподавательского труда, дядя Саша сбежал от тети Нади к некоей Нюрке, с которой уехал куда-то в глубинку России, где и сгинул ...
          Но я был прирожденным преподавателем - я выучил жену английскому лучше, чем она знала немецкий, который изучала и в школе, и в ВУЗе. Я просто прекратил говорить с ней по-русски... Но нервы-то тратились, и я все чаще стремился уйти из дома куда-нибудь подальше. Мечтал, конечно, о Москве, о Насте - днем, и ночью - во снах. Иногда называл жену Настей, ну и получал за это. Никому не советую жениться на силовых спортсменках - штангистках, боксерках и тому подобных. Напомню, что Лиля была спортивной гимнасткой, а это тоже очень даже силовой вид спорта!
          Но один важный вывод я при этом сделал - если одновременно "встречаешься" с несколькими дамами, то позаботься, чтобы их звали одинаково. Это же так легко сделать! Ну, не выбирай себе в подруги Гертруду, Степаниду или Домну, а - Машу, Настю, Олю или Тамару. Кстати, забегая вперед, доложу, что в годы моего сексуального расцвета имя "Тамара" было очень популярно. И я избрал его в качестве эталонного. Многие годы подряд у меня были одни только Тамары, и параллельно и последовательно. Друзья даже прозвали меня "Тамароведом". Я даже и сейчас обвенчан с Тамарой.
          Но это все пришло гораздо позже, а пока наступила летняя сессия, после которой - летняя производственная практика в ЦНИИСе. И хотя ребят нашей специальности и так на практику направляли в ЦНИИС, я, не рассчитывая на случай, запасся соответствующим письмом оттуда. Жена же осталась на практике в Тбилиси, поближе к дому.
          Но, наконец, прошла сессия, все сдано на "отлично", и я еду в Москву! Со мной вместе едут студенты - мои целинные приятели - "старик" Серож Калашян, комсорг Левон Абрамян, веселый парень-музыкант Толик Лукьянов, "Крисли" Сехниашвили - сын проректора, проводившего со мной собеседование. Все мы направлены на летнюю практику в ЦНИИС, и нас впятером поселяют в знакомое общежитие МИИТа в большую комнату на 2-м этаже.
          Я в Тбилиси тайком откладывал деньги в "заначку", и по дороге в общежитие зашел в ювелирный отдел Марьинского Мосторга и купил для Насти обручальное кольцо.
          Я едва дождался вечера и, увидев с улицы, что в заветной комнате зажегся свет, бегом взлетел на четвертый этаж и, еле сдерживая удары сердца, постучал в эту заветную комнату. Крик: "Да!". Открываю дверь - Настя с Зиной сидят вдвоем и пьют чай с баранками.
          Увидев меня, девушки и не приподнялись со своих мест, только как-то странно переглянулись. Зина со словами "третий лишний" выпорхнула в коридор, а я, поцеловав Настю, сел на ее место. Меня удивило, насколько холодной была наша встреча. "Стыдится Зины, наверное", - подумал я и протянул Насте коробку с кольцом.
          Что это? - недоверчиво спросила она, - но раскрыв коробку даже ахнула. Она быстро примерила кольцо, потом сняла его, посмотрела на внутреннюю сторону, убедилась, что оно золотое, и снова надела его, любуясь обновкой.
          Оно мое? - как-то загадочно спросила Настя, и, получив утвердительный ответ, сказала, - мне оно так нравится, я не верну его тебе! - и продолжила, - ты знаешь, я тебе изменила! Густо покраснев и потупив, как обычно, глаза, она продолжила: - я познакомилась с парнем, который неженат, который никуда не уезжает и который меня любит! Конечно, кольца золотые он мне не дарит, - и Настя снова залюбовалась колечком на руке, - парень он простой, не спортсмен, не изобретатель, но мне он нравится. Настя в упор посмотрела мне в глаза, - и я хочу остаться с ним! Ты меня понял? - спросила Настя, видя, что я продолжаю улыбаться, - ты ведь не бросишь из-за меня жену, а я не хочу жить одна. С Сашей я все-таки разведусь, вот и выйду замуж за Шурика! А ты езжай к своей жене, - вдруг распаляясь, стала повышать голос Настя.
          Ничего не понимая, я встал и вышел из комнаты. У самых дверей стояла Зина и "переживала". Она взяла меня за руки и, волнуясь, рассказала то, о чем я уже упоминал ранее. Зина повторила, что она уже "свободная женщина", и что я ей нравлюсь.
          - Зина, ты тоже мне нравишься, но ведь Настю я люблю, ты знаешь, что это такое? - шептал я ей, роняя слезы. Зина, видя мои слезы, заплакала сама.
          - Хорошо, тогда я скажу тебе все, - вдруг решилась она, - Настя не любит Шурика, а ты ей очень по сердцу, может она даже любит тебя. Но он свободен, понимаешь, и намекает, что если Настя разведется, то он женится на ней! Вот она и не знает, как поступать! Лучше синица в руках... Если ты пообещаешь, что разведешься, то Настя снова будет твоей! - Видя, что я замотал головой, Зина резко сказала: "А ты соври, ты что, с неба свалился? Соври, как все мужики! Этот Шурик - никчемность, я его терпеть не могу! Зря я вам с Настей воду замутила, хотела тебя закадрить, а ты какой-то несовременный - заладил свое "люблю да люблю!" Решай - я тебе все рассказала! - и Зина, пожав мне запястья, зашла в комнату.
          Я не знал, куда и деваться. Стоять здесь перед закрытой дверью было бессмысленно. Идти к себе в комнату и веселиться вместе с ребятами - не хотелось. Что-то надо было решать, но что - непонятно. Я чувствовал, что теряю что-то важное в жизни, но как поступать - не представлял себе.
          Жизнь опять оказалась "богаче планов" - к дверям заветной комнаты подошел нетвердой походкой худенький парень. Стукнув в дверь, он смело открыл ее и вошел. Я понял, что это был Шурик, мой соперник. Кровь прилила мне в голову, но войти в комнату я не решился. Но дверь опять открылась и из комнаты резко вышла Зина. Увидев меня, она за руку, почти насильно, затащила меня внутрь и сказала Насте:
          - Разберитесь тут втроем, а я погуляю!
          Настя сидела за столом, Шурик, развалился на ее койке. Было видно, что он "подшофе". Невыразительное угреватое лицо, русые вьющиеся волосы с "чубчиком". Соперник уставился на меня светлыми водянистыми глазами и молчал. Настя сидела, по обыкновению опустив глаза. Я сел на стул Зины и понял, что разговор надо начинать мне.
          - Я так понимаю, что Шурик знает, кто я такой, кем прихожусь Насте, да и я знаю про ваши дела. Я люблю Настю и хотел бы прожить с ней всю жизнь, - Настя подняла глаза и посмотрела мне в лицо, - но и я, и Настя сейчас находимся в браке с другими людьми. Но брак - государственный, а не церковный - дело наживное. Его заключают и расторгают, если на это есть серьезная причина.
          - А мне и разводиться не надо, - с вызовом вымолвил Шурик, захочу - хоть завтра женюсь!
          - Не женишься ты завтра, Шурик, еще Насте надо разводится, а Саша может развода и не дать. Армия - не причина для развода! Поэтому я, как человек не чужой в этой компании, хочу поставить вопрос так - с кем из нас хотела бы остаться Настя, если считать, что мы все - свободны, и оба хотим жениться на Насте.
          - А ты не москвич, ты не можешь жить здесь! - сдуру брякнул Шурик.
          - И Сасово - не Москва, а к тому же, если я женюсь на Насте, то могу жить там же, где живет моя жена!
          - Я не позволю! - в Шурике вдруг заговорил пьяный мужчина, - я убью тебя, и все дела!
          - Руки коротки! - вдруг в сердцах сказала Шурику Настя. Я понял, что Настя склоняется в мою сторону.
          - А что, Шурик, ты смелый и решительный человек, но готов ли ты действительно убить меня, рискуя, что и я буду обороняться? - остроумный план уже созрел в моей голове, - ведь я человек неслабый, и потом - грузин, а мы грузины, с финками ходим!
          Шурик вскочил с кровати и замахал руками.
          Было бы старое время, я вызвал бы тебя на дуэль и убил бы как собаку! - махая перед собой руками, разглагольствовал Шурик, - да в тюрьму из-за такого чмура идти неохота!
          Настя смотрела на Шурика с нескрываемым презреньем.
          Я встал и серьезно спросил Шурика:
          - Так значит, если бы у тебя была возможность убить меня так, чтобы про это никто никогда не узнал, но с равным риском, что убью тебя я, ты пошел бы на это? - завлекал я Шурика в хитрые сети, но он не понимал этого.
          - Конечно, но все равно - убью тебя я! - как-то быстро согласился Шурик.
          - Все, - подытожил я, - завтра я хочу предложить способ как одному из нас остаться вдвоем с Настей, и чтобы все было тихо и по закону. Настя, это и тебя касается, попроси, пожалуйста, Зину пойти погулять часа два, с семи до девяти вечера, а я зайду сюда ровно в семь! - и я, вежливо поклонившись, вышел.
          - Лишь бы не сорвалось, лишь бы Шурик не передумал! - лихорадочно думал я, идя в комнату к ребятам.
          Когда я зашел к ним, выпивка "за приезд" уже кончилась. Но у меня в чемодане, разумеется, была бутылочка отменной чачи. Ребята восприняли ее с энтузиазмом, я налил чачи и предложил тост:
          - За успех безнадежного дела!
          Все выпили и похвалили мой тост - они такого не слыхали раньше. Я сейчас уже не помню, слыхал ли я его сам, или экспромтом придумал, но предложил такой тост в своей жизни впервые. Я-то уж знал, какое "безнадежное дело" меня ожидало, и очень уж хотелось его осуществить!

    Японская дуэль



          Назавтра с утра я поехал в ЦНИИС чисто с формальной целью - отметился, зашел к моим благодетелям - Федорову и Недорезову (к счастью, оба оказались в Москве). Заглянул я и на Опытный завод, убедился, что комплект чертежей готов и нужен только наряд-заказ из института на изготовление деталей. Договорившись о том, что серьезные дела начнутся завтра, я ушел из ЦНИИСа пораньше.
          Я походил по аптекам, приобрел кое-что, затем купил бутылку "Старки", бутылку шампанского, и пошел домой - в общежитие. Там я немного "поколдовал" в одиночестве в пустой комнате, а потом прилег отдохнуть. К семи часам вечера я цивильно оделся, взял с собой портфель и, не торопясь, поднялся в знакомую - "заветную" комнату. Там уже сидели за столом Настя и Шурик, лица у них были серьезные.
          - Слава Богу, - подумал я, - они все восприняли всерьез!
          Я спокойно, с достоинством зашел, и попросил Настю запереть дверь на ключ, что она и сделала. Затем поставил на стол бутылку "Старки" и предложил выпить за любовь, что и было выполнено с охотой.
          - Здесь присутствуют два человека, которые любят одну и ту же женщину, - дипломатично начал я, - но остаться с ней может только один (не современно как-то, но происходило-то это в 1960 году!). Другой должен уйти, и я предлагаю сделать это по-японски.
          Я попросил у Насти блюдечко, достал из кармана пробирку и выкатил из нее на блюдечко две серо-белые горошины.
          Одна из горошин - адреналин, другая - "плацебо", или только наполнитель, сахар, если угодно - начал пояснять я. - Если принять горошину адреналина, а это очень большая доза, но только обязательно нужно проглотить ее, а не удерживать во рту, - медленно и выразительно говорил я, чтобы "наживка" была заглотана, - то минут через пять кровяное давление поднимется до невероятных величин, и сосуды мозга лопнут, не выдержав его. Человек сначала чувствует тяжесть в голове, потом он ощущает там удары сердца, как молотком по наковальне, ну, а потом - летальный исход. Сразу и без мучений. Кому же попадет горошина из сахара - тот - счастливец, он будет мужем Насти. Через час-полтора адреналин в организме умершего разложится на уксусную кислоту и углекислый газ, и никакой анализ не покажет его. Кстати, надпочечные железы у человека сами вырабатывают адреналин, так что сосуды мозга могли лопнуть, например, от стресса, вызвавшего выброс натурального адреналина. Таким образом отвечать никто не будет - оставшийся в живых через часик-другой вызывает скорую помощь, дескать, человеку стало плохо, думали - просто заснул, а он - навеки!
          Я методично вешал Насте и Шурику "лапшу на уши", но лапша-то таковой была лишь наполовину. Человек без специального медицинского образования, даже достаточно эрудированный, мог все воспринять серьезно и вполне поверить легенде. Серьезный врач или биохимик, конечно же, обнаружил бы ляпсусы, в основном, намеренные, в моих разговорах.
          На самом деле обе горошины были изготовлены из нескольких толченых таблеток нитроглицерина, свободно продаваемого в аптеках, и клея. Те, кто пользуется или пользовался нитроглицерином, знает, какие неприятные ощущения вызывает даже одна таблетка в голове - кажется, что она должна разорваться от сильнейшей пульсации крови. Но вреда от этого лекарства нет никакого. Таблетки сладковатые на вкус и действительно, они почти целиком состоят из сахара - нитроглицерина там крохи.
          Я прогнозировал поведение Шурика, следующим образом. Мы одновременно берем по горошине в рот, я тут же глотаю ее, и показываю пустой рот. Проглоченный нитроглицерин хоть и действует, но гораздо слабее, чем спрятанный под языком или за щекой. Шурик осторожно пробует горошину на язык, чувствует сладость и полагает, что ему попалась "плацебо". На всякий случай, он не глотает горошину, а прячет ее под язык, чтобы она не была видна при открывании рта. И тут-то нитроглицерин ударит по Шурику во всю мощь трех таблеток, слепленных в горошину. Минуты через три, когда горошина рассосется и выплюнуть ее уже будет нельзя, начинаются "удары кувалдой" по голове и сильнейший страх смерти для непосвященного. А дальше я предполагал действовать по обстоятельствам.
          Все произошло так, как и планировалось. Настя, казалось, была шокирована происходящим настолько, что раскрыв рот и вытаращив глаза, она просто молча наблюдала за происходящим. "Старка" придала Шурику уверенность - после того, как я, морщась, как бы от неприятного вкуса горошины, проглотил ее, он, прикоснувшись языком к ней, тут же запрятал горошину под язык и открыл рот для проверки. Я долго заглядывал ему в горло, но потом признал, что все честно.
          Мы с Шуриком уставились друг на друга, ожидая исхода, а Настя - со страхом смотрела то на одного, то на другого. И тут я со злорадством увидел, как расширяются от ужаса глаза Шурика. Он хватается за голову, вскакивает с места и начинает метаться по комнате.
          - Я, кажется, съел эту гадость! - стуча зубами, говорит он мне, - что, я умру сейчас? А если я откажусь от нее, - он пальцем указывает на Настю, - ты можешь спасти меня? Ну, сделай же что-нибудь!
          Я понял, что "кувалда" заколотила Шурика по голове. Он начал плеваться, совал два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту, но ничего не получалось. Он рухнул на колени передо мной и обнял меня за ноги.
          - Помоги, умоляю, у тебя должно быть лекарство! Рабом твоим буду всю жизнь, спаси! - Шурик бился в истерике. Вслед за ним рухнула на колени Настя и принялась умолять меня спасти Шурика, целовала мне колени и гладила по бедрам.
          Не помер бы от испуга, - подумал я, - бывает и так!
          - Ну, хорошо, - произнес я, вставая, - ты проиграл! - театральным жестом я указал пальцем на поверженного и плачущего Шурика. - Так неужели тебе захочется жить, если я заберу себе Настю?
          - Да, да, захочется, забирай ее себе, только спаси меня как-нибудь! - причитал Шурик. Опасаясь, что действие нитроглицерина может закончиться, я быстро спросил у Насти:
          - Так ты - моя?
          Она быстро закивала, не в силах произнести слова от страха. Тогда я достал из портфеля огромную трехграммовую таблетку чистой аскорбинки для витаминизации пищи и протянул ее Шурику.
          Грызи и глотай ее быстрее - может ты и спасешься!
          Обезумевший Шурик с хрустом принялся жевать эту кислейшую в мире таблетку и, икая, заглатывал кашицу аскорбиновой кислоты. Я велел ему прилечь на кровать Зины (чтобы вдруг его не вырвало на теперь уже "нашу" постель!), и глубоко дышать. Он дышал и часто икал от ужасной кислятины. Настя продолжала стоять на коленях, сжимая себе виски руками, как будто голова должна была расколоться у нее самой. Зрелище было незабываемое, Станиславский рыдал бы от восторга!
          Постепенно Шурику стало лучше, я налил ему "Старки" и он, шатаясь, вышел из комнаты. Вся сцена японский дуэли заняла около получаса. У нас с Настей осталось почти полтора часа до прихода Зины.
          Я поставил на стол шампанское, мы выпили его гранеными стаканами; я слышал, как зубы Насти лязгали по стеклу - ее охватила нервическая дрожь. Я приказал ей раздеться и лечь, чему она повиновалась, как зомби. Степенно, как хозяин, раздевшись, я потушил свет и лег с Настей. Зубы ее продолжали стучать, пока я своими поцелуями не укротил эту дрожь.
          И совсем несвоевременно я стал размышлять о том, правильно ли я поступил, так жестоко разыграв Шурика и Настю. Но потом решил, что если даже поступил я неправильно, то, по крайней мере, на всю жизнь запомню эту маленькую, но насыщенную действием пьесу.
          А потом думать о чем-то постороннем стало недосуг, "все стало вокруг голубым и прекрасным". До прихода Зины мы успели привести в порядок себя, постели и комнату.
          - Шурик покинул нас, - грустно сообщил я вошедшей Зине. Она испытующе посмотрела на Настю и поняла, что та не в себе. Я поцеловал Настю, потом Зину и, довольный, пошел спать к себе.
          Утром я зашел к своему старому знакомому Немцову и "снял" у него по-дешевке отдельную комнату в дальнем краю общежития. Студенты почти все разъехались, а новой Спартакиады не намечалось - свободных комнат было навалом. Мы с Настей "переселились" туда. Зина так и не могла понять, в чем было дело. Она решила, что я обещал жениться на Насте, и та "бортанула" Шурика. Потом Зина сообщила Насте, что Шурик срочно "снялся" с общежития и уехал к себе в Сасово. Якобы, для "поправки здоровья".

    Дела заводские



          Благодаря заботам Федорова наряд-заказ был "выбит" и направлен на Опытный завод. Федоров лично попросил директора Нифонотова провести изготовление деталей поскорее, пока я в Москве. Но чертежи - это планы, а жизнь - гораздо богаче всяческих планов.
          Редуктор, который я по неопытности заложил в чертежи, достать было невозможно, решили закладывать в проект то, что сможем достать. С помощью дяди и его друга - главного инженера Московского метростроя Федора Федоровича Плюща, удалось получить (бесплатно!) два редуктора РМ-350 и перевезти их на Опытный завод.
          Потом оказалось, что таких крупных зубчатых колес, которые заложены в проекте, нарезать на заводе нельзя. И мы (а мы - это я и старшие инженеры Перепонов и Бондарович, которых дал мне в помощь Федоров. Кстати Бондарович, или просто Боря, сейчас зам. директора ЦНИИС) перелазили все свалки, все заводы, на которые смогли пробраться, в поисках нужных зубчаток. Наконец повезло - на заводе "Серп и Молот" на свалке утиля мы обнаружили огромную старую лебедку, как раз с такими колесами! Радостные, заготовив письмо из ЦНИИСа, мы с Перепоновым бросились на прием к зам.директора завода по фамилии Григорьев. Тот внимательно выслушал наш сбивчивый рассказ о маховичном толкателе к скреперу, и о том, что на складе утиля завода имеются чрезвычайно нужные нам зубчатки. Показывая письмо института, мы просили передать нам эти колеса, конечно же, с оплатой, как за утиль. Григорьев поднял трубку телефона и позвонил, как мы поняли, начальнику этого склада. Обматюгав его, Григорьев потребовал, чтобы он немедленно отправил под пресс и в переплавку залежавшийся на складе утиль и не пускал на территорию склада всяких сумасшедших изобретателей.
          Меня поразило коварство этого Григорьева, я вскочил, намереваясь напасть на него, но Перепонов удержал меня, схватил письмо из ЦНИИСа и, извинившись, вытащил меня вон из кабинета.
          - Мы где живем, ты знаешь? - тараща глаза, спрашивал меня Перепонов, и сам отвечал - в СССР. То, что нельзя взять законно, у нас воруют!
          Мы быстро, пока не отреагировал начальник склада, прошли обратно на этот огромный двор, забросанный железками, нашли нашу лебедку и отвинтили две зубчатки, весом килограммов по 30 каждая. Гаечный ключ, к счастью, у нас был с собой. Потом подсунули эти колеса под помятые временем и транспортом складские ворота, в щель, в которую потом выползли и сами. Подогнали наш ЦНИИСовский грузовик, на котором мы прибыли на "Серп и Молот", погрузили в кузов ворованные колеса и благополучно уехали на Опытный завод.
          Теперь, когда я проезжаю на электричке мимо завода "Серп и Молот", а делаю я это часто по дороге на дачу, я показываю этому зданию огромный нос, и тихо говорю: "Привет Григорьеву!" Пассажиры думают, что я - ненормальный ветеран прославленного завода.
          Основная проблема была с маховиком - из чего его делать? Диаметром около метра, в полтонны весом - эту деталь можно было достать только готовой. Вначале у меня была пагубная идея снять маховик с большой камнедробилки. Но там этот маховик - чугунный, его могло, да и не только могло, а обязательно разорвало бы при раскрутке.
          Признаюсь в том, что студентом, даже будучи отличником, я совершенно не понимал, почему при вращении маховик может разорваться. То есть был не только невеждой в этом вопросе, но и просто опасным невеждой. Удивительно и то, что, едва поняв, какие именно силы все-таки разрывают маховик при вращении, я придумал метод прочностно-энергетического расчета маховиков, которым с 60-х годов прошлого века, пользуются в мире все, кому надо считать маховики. Сначала хоть ссылались на мои статьи и книги по этому вопросу, а потом, решив, наверное, что автор за 40 лет отошел в небытие, перестали делать и это. Считаем же мы, например, валы на прочность, а кто придумал эти формулы - не знаем. Однако, не сами же собой они возникли? Но так как автор расчета маховиков был очень молод, то и через 40 лет ему не так уж и много лет, а он обижается, когда его формулами пользуются как своими, без ссылок.
          Но тогда, еще до создания метода расчета, я заложил в проект чугунный маховик, который, разорвавшись, уничтожил бы не только саму идею, но и кое-кого из присутствующих. Спас положение тот же Нифонтов. Назвав "кошку кошкой", он сказал мне, что не гоже из чугуна делать скоростные маховики, что "трещинка пойдет по ступичке и так дойдет до края", разорвав маховик на три части, которые разлетятся на километры. Потом, уже участвуя в испытаниях маховиков на разрыв, я понял, насколько прав был старый практик Нифонтов. И вовремя принял решение делать маховик не из чугуна, а из прочнейшей стали, используя для него...колесо от железнодорожного вагона. Это - идеальный маховик, такими я пользуюсь и по сей день.
          Но где его взять, причем быстро? Используя "метод Перепонова", мы посадили в кузов грузовика человек шесть ребят с завода, поехали в район вагоноремонтного завода им. Войтовича, что на шоссе Энтузиастов, и подобрали пару-тройку "плохо лежащих" колес поновее. Вся трудность была в том, что каждое колесо весило 350 килограммов и для подъема их вручную в кузов автомобиля пришлось попотеть и проявить смекалку. К тому же следить, чтобы нас не "засек" народный контроль. Но народу, видимо, было наплевать на колеса (которые, кстати, стоят очень дорого!). Собравшиеся вокруг нас представители народа помогали нам, кто советом, а кто и физически, похищать "народные" колеса.
          Все было перевезено на Опытный завод, и работа пошла. Я полагал, что должен был присутствовать при изготовлении каждой важной детали, но оказалось, что это только раздражает рабочих-станочников. Маховик из колеса должен был обтачивать на своем огромном токарном станке ДИП-500, пожилой и опытный токарь Зяма Литгостер. Кто сейчас помнит, что такое "ДИП"? Оказывается, это - "догнать и перегнать", Америку, конечно же! Вот так и назывались почти все наши токарные станки - "ДИП".
          Дядя Зяма тут же прогнал меня от станка и сказал, что если я хочу помочь делу, то лучше сбегал бы в магазин за бутылкой. Пока я бегал, Зяма тайно от меня перевернул маховик, сняв его с прежней установки для удобства обработки, чем сбил центровку. Из-за этого пришлось потом отвозить маховик для балансировки в МИИТ, что оказалось еще труднее, чем обточить его. Лучше бы я остался и настоял на обработке с одной установки! Поэтому я считаю, что авторский надзор за изготовлением очень желателен, если даже станочник стар, "мудер" и опытен!
          Но вот все детали готовы; наступило время сборки и монтажа их на скрепер. Шел август, времени до отъезда осталось мало, я спешил. Сборку поручили опытному слесарю, лет сорока пяти - Сане Беляеву, ставшему потом моим приятелем (к сожалению, его давно нет с нами). У него было два помощника - Генка и Колька, которые Саню совсем не боялись и его приказов не выполняли. А Саня боялся бригадира Журавлева - желчного и сердитого человека, к тому же требовательного.
          Я пытался давать Сане полезные советы по сборке, но он под смех своих подмастерьев, заявил мне, что яйца курицу не учат, и послал в магазин для ускорения работы. Решив, что водка действительно может ускорить работу, и, не учтя печального опыта с Зямой, я сбегал-таки и принес две бутылки.
          Беляев был несказанно рад и заверил, что один узел будет собран уже сегодня. Удовлетворенный этим, я отошел пообедать, а когда вернулся, застал у скрепера настоящее шоу. Санька Беляев, пьяный в дупель, сидел на табуретке перед скрепером, держа в одной руке зубило, а в другой - молоток. На голову его до самой шеи была надвинута старая соломенная шляпа. Ничего не видя, а возможно и не соображая, Саня отдавал распоряжения: "Генка, твою мать! Колька, твою мать! Крутите гайки под редуктором, так вашу и растак, а то Журавлеву скажу!"
          При этом Саня делал нелепые движения молотком и зубилом, но инструмент не отпускал. Народ ржал, а Коля и Гена подначивали Беляева:
          - Саня, а ты покажи, как крутить, какой ключ брать? Мы же - бестолковые, не понимаем ни хрена!
          Вокруг скрепера стоял смех и мат-перемат. Я чуть ни плакал и решил, что установку так никогда и не соберут. Однако собрали, но, во-первых - не скоро, во-вторых - некачественно, а в третьих - хорошо, что вообще собрали, потому, что переделывали по несколько раз. Просто я переживал, так как еще не знал наш отечественный стиль работы.

    Нескромный эксперимент и тайна комсорга



          Жили мы с Настей в нашей общежитейской комнате. Она на лето устроилась на подработку в тот же вычислительный центр на Проспекте мира. Вечером мы встречались, и, как законные супруги, шли в "кафе-мороженое" или ужинали дома с портвейном.
          Почему-то мне так полюбились портвейны, что я лет до пятидесяти употреблял, в основном, только их. Портвейн для меня был сопряжен с любовью, причем любовью тайной, незаконной, а поэтому желанной. А потом тайная и незаконная любовь закончилась, и я, как законопослушный гражданин, перешел на сухое вино. Водка и спирт приводили обычно к буйству, я их боялся, а коньяк, как мне казалось, пахнул клопами, и я его избегал. Я несколько раз в жизни сильно травился коньяком, выпивая его чрезмерно много. А коньяк, или виноградный самогон, настоянный на дубе - это яд (я говорю это вполне профессионально!), и он не прощает перебора. Поэтому к коньяку у меня идиосинкразия (русский язык надо знать!), и если есть что-нибудь другое, то я коньяк не пью.
          В конце августа, когда студенты уже стали приезжать после каникул и заполнять общежитие, мы с Настей лишились нашей комнатушки. Часто просить Зину о "прогулке" было неудобно, да и потом мы с Настей уже привыкли оставаться вместе ночами. Поэтому Настя решила на пару-тройку дней уехать в Иваново, навестить свою маму, которая там жила. К тому же у нее наступили "особые дни" и все обстоятельства были за поездку.
          Я снова переселился в свою большую комнату к ребятам, грустил вечерами, не зная, куда себя девать. Заводить какие-либо знакомства было ни к чему, и я принимал участие в коллективных выпивках по вечерам среди своих в нашей же комнате. Естественно, разговоры у нас в мужском коллективе были скоромные, мы обсуждали животрепещущие проблемы сексуального характера и сопутствующие вопросы. По прежним целинным воспоминаниям ребята знали, что я "самосовершенствовался" по индийской методике, повышая геометрию и силовые характеристики того, что я назвал "хвостиком". И как-то сам по себе возник спор, может ли мужчина подвесить на этом "хвостике" ведро с водой. Нет не так, как вы подумали - завязать "хвостик" узлом на ручке ведра и подвесить его, как на веревочке - так, оказывается, нельзя, и об этом известно еще со времен целины.
          Был "у нас на целине" шофер - Васька Пробейголова, веселый парень, любимой поговоркой которого была: "Все можно, только "хвостик" узлом завязать нельзя!". Мне запала в душу эта присказка и я, как человек склонный к исследованиям, решил подтвердить или опровергнуть этот тезис.
          Теоретические расчеты и многочисленные эксперименты (фу, как вам не совестно даже подумать такое! Конечно же, эксперименты на толстых веревках и резиновых шлангах!) показали, что завязать даже самый простой (не "морской" или "двойной"!) узел можно только тогда, когда длина абсолютно гибкого цилиндра раз в 10 превышает его толщину. Но даже самые элементарные анатомические познания свидетельствуют о том, что такого соотношения для рассматриваемого предмета не бывает. Кроме того, в предложении об "абсолютной гибкости" цилиндра есть определенная натяжка, которая еще более усугубляет выведенное соотношение. Поэтому "гипотеза Пробейголовы" оказалась однозначно справедливой.
          Стало быть, речь идет о подвешивании ведра, не как на веревке, а как на кронштейне, или если использовать отечественные термины - на рычаге, болте, костыле и т.п., укрепленном в стене под небольшим углом (около 20°) к горизонту. Тут возникает новый вопрос, а на каком расстоянии от "заделки" надо подвешивать это ведро? Ведь из сопромата известно, что момент растет по мере удаления точки подвеса от заделки. Чувствуя, что дело идет к эксперименту, спору на этот счет, и тому, что мне никак не остаться в стороне от этого спора, я естественно, высказал мнение, что подвес должен осуществляться именно в точке заделки. Там теоретически изгибающий момент равен нулю и действует только перерезывающая сила. Иначе задача становится неопределенной, решение которой будет зависеть от выбора точки подвеса.
          Мои предчувствия не обманули меня. Мы заключили пари - я против "старика" Калашяна - подвешу ли я, будем называть так, на своем "кронштейне" ведро воды в точке "заделки" этого кронштейна, с выдержкой в две секунды. Как в соревнованиях по штанге. Приз - две бутылки водки с распитием в нашем же коллективе. Комсорг Абрамян взял из комсомольской копилки, куда он складывал взносы, шестьдесят рублей, а Толик Лукьянов быстро принес на эти деньги две бутылки водки и буханку черного хлеба на закуску.
          Пока шли приготовления, Левон и Крисли принесли из общественной кухни оцинкованное ведро с надписью масляной краской "кухня", наполненное водой по каемочку, после чего Левон куда-то изчез. Серож Калашян поставил две настольные лампы на тумбочки близ окна, осветив место предполагаемого эксперимента. Согласно условиям эксперимента, руки - у меня за спиной, а Крисли показывает мне фотографию эротического содержания из журнала "Плейбой". Помню, это была фотография обнаженной Брижжит Бардо конца 50-х годов в коленно-локтевом положении, вид сбоку-сзади, голова повернута в профиль к фотоаппарату. Мне очень нравилась Брижжит Бардо, а особенно эта фотография; я уже два дня не встречался с Настей, и результат не заставляет себя ждать. Затем Толик наносит ручкой метку, куда вешать ведро, и Крисли с Серожем осторожно, без динамики вешают ведро. Считают: "двадцать один, двадцать два", отмеривая секунды взмахами руки, и снимают ведро.
          Все так и произошло; ведро, к счастью, не упало; его сняли, торжественно поставили на стол, за которым мы и распили выигранные бутылки. Рассчитаться с Левоном Абрамяном - комсоргом, должен был Серож Калашян - "старик". Меня несколько смутило отсутствие комсорга при эксперименте и распитии, но Серож сказал, что комсоргу на таких сомнительных экспериментах, а особенно на распитии, присутствовать нежелательно. Меня это только обрадовало - делить две бутылки на четверых - понятно и привычно, а вот как мы поделили бы эти же две бутылки на пятерых - сложно сказать!
          Все было путем - поспорил, выиграл, выпил, но тайна исчезновения Левона все-таки осталась. А ведь все тайное рано или поздно становится явным! Тайна исчезновения комсорга Левона Абрамяна открылась только через двадцать три года - в 1983 году.
          Я, уже сорокатрехлетний профессор, доктор наук, еду с циклом лекций от общества "Знание" по стране, конкретно - на юг России. И вот в городе Ростове-на-Дону мне забронировали в центральной гостинице "Московская" на главной улице Ростова, носившей славное имя Энгельса (теперь - Большая Садовая), трехкомнатный номер-"люкс". Я читал лекцию в конце рабочего дня на каком-то транспортном предприятии. Чемодан свой, конечно же, с выпивкой на вечер, я оставил в номере, а на лекцию отправился налегке.
          Лекция была в актовом зале предприятия, прошла она, как обычно, с успехом, было много празднично одетых людей, задавали вопросы по теме и не совсем, и я уже, собрав свой нехитрый реквизит, намеревался выходить из зала, как ко мне вдруг подошла стройная симпатичная женщина лет сорока.
          - Профессор, можно мне задать вопрос не совсем по теме? - слегка зардевшись, спросила она, - не жили ли вы в 60-м году в общежитии МИИТа на Вышеславцевом?
          Я с интересом посмотрел на нее, понял, что не ошибся в оценке ее внешних данных - румянец еще более украшал ее, - и ответил еврейским вопросом на вопрос:
          - А что?
          - Знаете, - она зарделась еще больше, - дело, конечно, прошлое, люди мы уже взрослые, но я видела, как вы ведро с водой подвешивали ... на этом, ну вы понимаете, на чем?
          Я поглядел на даму с таким выражением лица, которое, будь рядом Станиславский, обязательно вошло бы в каталог мимики. Вроде баб в комнате тогда не было, это что - мистика или розыгрыш?
          - Я все объясню, - продолжала дама, - как-то вечером стучит к нам в комнату на женском этаже ваш комсорг и быстро сообщает, что если кто хочет видеть, как "грузин" будет ведро подвешивать, ну, сами понимаете, на чем, то быстро - в Ленинскую комнату! Свет не зажигать, по десять рублей - скинуться! Смотреть в окно напротив! И побежал дальше звать зрителей. Набилось в Ленинской комнате человек двадцать, и все было очень прекрасно видно - вы, наверное, специально подошли к окну и хорошо осветили нужное место!
          - Вот она, тайна комсорга! Вот какие они - все комсомольцы и коммунисты - коварные и корыстные сволочи! Ославили меня на всю страну, да еще 200 рублей прикарманили! Заработали на мне, вернее на моей части тела! На два рыла, наверное, договорились поделить со "стариком"!
          Видя мое искреннее смущение, дама взяла мою ладонь в свои руки и, уже не смущаясь, спросила:
          - Скажите, профессор, а вы могли бы повторить этот опыт теперь, ну, скажем, сегодня? Без комсорга, разумеется?
          Прямой и открытый взгляд дамы привел меня в чувство.
          - Сегодня? Повторить? Без комсорга? Да с большим удовольствием! - принял я вызов дамы, взял ее под руку и вышел с ней на улицу.
          Вскоре мы уже были в моем "люксе" на улице Энгельса. Но все попытки найти в номере ведро не увенчались успехом. Пришлось прикладывать, как говорят в сопромате, другие "эквивалентные" нагрузки. Но мы, как инженеры, справились.
          Администрация гостиницы уважала посетителей "люксов" и даже не послала к нам проверяльщицу к 11 вечера. И заготовленная красная "десятка" на этот случай, так и осталась лежать у меня в кармане.
          Утром мы распрощались, поблагодарили друг друга за отлично проведенную ночь, и, не обмениваясь адресами и телефонами, расстались. Я поехал объезжать дальше юг России с лекциями ...

    Конец любви



          Наступил конец августа - время уезжать домой в Тбилиси. Я видел, с какой охотой готовились ребята к отъезду, и мне становилось еще тяжелее. Не хотел я уезжать домой, хотя там была моя семья, мой институт. Я успел так полюбить Москву, ее людей, здешний менталитет, легкость в отношениях, и многое другое, чего не было в Тбилиси. Включая ЦНИИС и моего железного "мамонта". Была здесь в Москве и Настя, но именно перед отъездом я ее и лишился. Не подумайте, как говорится, дурного, с нею ничего страшного не случилось, скорее наоборот.
          Для меня осталось тайной, действительно ли Настя поехала к маме в Иваново, или в Рязанскую область, в город Сасово. Но, прождав Настю три, потом четыре и пять дней, я поднялся на четвертый этаж, спросить у Зины, не в курсе ли она дел Насти.
          Было часов семь вечера, я вернулся с Опытного завода весь расстроенный безалаберностью моих "мастеров". Стучу в дверь и вдруг слышу голос Насти: "Да!". Распахиваю дверь и вижу Настю и Шурика, сидящих на Настиной кровати в обнимку. Я не поверил глазам - как так, я же победил в японской дуэли! Не вставая с койки, Настя тихо, но жестко сказала мне:
          Уходи и не приходи сюда больше! Между нами все кончено! Мы с Шуриком любим друг друга и не хотим тебя видеть! - Настя больше не опускала глаз, как обычно, а смотрела прямо и решительно. Я заметил, что кольца на ее руке не было.
          Убитый случившимся, я вышел вон и поплелся к себе. Ребята отмечали завтрашний отъезд домой. Я выпил с ними и, не выдержав, все рассказал им. Конечно же, о моем "романе" с Настей знало почти все общежитие, не то, что свои ребята. Эмоциональный Крисли вскочил с места и вскричал:
          - На твоем месте я бы избил этого Шурика, да и Настю тоже! Вот суки!
          "Старик" Калашян был противоположного мнения.
          - Тебе завтра уезжать, ну побьешь ты их и уедешь, а они снова встретятся! Плюй на это и езжай домой, у тебя же жена там!
          Но выпитая водка не давала покоя. Я подал знак Крисли, чтобы он вышел со мной. Вместе мы поднялись на четвертый этаж, и я громко постучал в комнату. Никакого ответа. Я прислушался - за дверью послышалось шевеленье. Нажал на дверь - она не подается. Я начал дубасить в нее ногами, но тут же вышли соседи напротив - две знакомые девочки, и сурово пригрозили, что они вызовут милицию. Все против меня!
          И вдруг мне в голову пришла пьяная мысль - залезть в комнату через окно. Комната Насти была крайней, за ней шел тупичок коридора, оканчивающийся окном. Мы с Крисли подошли к окну, я высунулся и оценил ситуацию. Окна в комнате Насти были открыты, карниз под окнами был широким, но, к сожалению, чуть покатым наружу. Под окнами располагалась палатка для приема стеклотары.
          Я решился. Вылез в окно, держась за руку Крисли, не отпуская ее, ухватился за подоконник Насти, и только после этого отпустил руку. И вдруг я вижу Настю - она соскакивает с кровати, подбегает к окну и со всей силы пытается его захлопнуть. Лицо ее перекосилось от страха, она все давит и давит на окно, расплющивая мне пальцы. Я посмотрел вниз - высота огромная, я представил себе, как загрохочет разбитая стеклотара, если я упаду вниз и пробью хилую пластиковую крышу палатки. А Настя все давит и давит на окно.
          - Перестань давить, я уйду! - крикнул ей я. Она приоткрыла окно, но держала его обеими руками, чтобы снова захлопнуть, если я попытаюсь залезть внутрь. Шурика видно не было, забился в угол, наверное, чмур поганый!
          Я оторвал окровавленные пальцы от подоконника и, балансируя на карнизе, схватил протянутую мне руку Крисли. Кое-как влез в окно, и, неуклюже перевалившись, растянувшись на полу. Вставая, заметил, что всю эту позорную сцену наблюдали девочки из комнаты напротив. Я шуганул их, они тут же захлопнули дверь, и мы с Крисли шатаясь, пошли к себе. Я не удержался, чтобы не пнуть ногой дверь Насти и не плюнуть на нее.
          Вот как закончилась наша любовь! Говорил же я ночью на берегу Москвы-реки, что все кончится, и кончится плохо. А Настя, помню, целовала меня, утирала слезы и настаивала:
          - Успокойся, миленький, не плачь, у нас все-все будет хорошо! Вот увидишь!
          - Вот и увидел! - я посмотрел на свои окровавленные с содранной кожей пальцы и решил - все равно хорошо, что не грохнулся с четвертого этажа на палатку со стеклотарой!
          Удивительное, мистическое совпадение - лет через десять после этого, мой знакомый парень с нашего двора в Тбилиси, внук домоуправа Тамары Ивановны, поступивший учиться в МИИТ и живший в том же общежитии, сорвался и упал как раз с того же карниза, совершая тот же путь из окна, что и я. Но совсем не с той же целью - он выпил с товарищами, а закуски не хватило. А из окна комнаты, которую когда-то занимали Настя с Зиной, свешивалась авоська, набитая всякими вкусными вещами. Правда, было не лето, а холодное время года, и удержаться на карнизе было труднее. Парень разбился насмерть - палатку, которая могла смягчить удар, к тому времени уже убрали. Получило-таки окно-убийца свою жертву из Тбилиси, из того же самого двора!
          Нет худа без добра - тем более с легким сердцем я уехал домой с приятелями, и, выпивая с ними по дороге, со смехом вспоминал мое приключение. Только Крисли мрачнел и приговаривал, качая головой:
          - Окно захлопывала, сука! Наша грузинка никогда бы так не сделала!
          Я молчал и поддакивал, а сам вспоминал, что грузинка Медея (правда, древняя грузинка!) не пожалела даже своих детей, зарезала их, чтобы досадить своему любовнику Ясону! Попался бы ей этот Ясон на карнизе, она бы ему и шею прихлопнула, а не только пальцы!
          В Тбилиси я окунулся в привычный мир семьи, учебы и спорта. Настроение подавленное, на душе - пустота. Интересно, что любовь к Насте исчезла мгновенно. Вылезал я из окна на карниз пылко и страстно влюбленным, а залезал обратно и растянулся на полу - уже нормальным человеком. Уже так не ждал поездки в Москву, хотя идеей своей горел, как и раньше.
          А к лету следующего 1961 года все "устаканилось" в моей душе, и я снова официально отправился на производственную практику в ЦНИИС, опять же, по вызову. В общежитие МИИТа я даже не стал заходить, чтобы случайно не встретить Настю под ручку с дебилом-Шуриком. Явился сразу же к своим благодетелям Федорову и Недорезову, и они устроили меня в рабочее общежитие ЦНИИС, которое народ называл - "Пожарка".
          Эх, "Пожарка"! Она мне и сейчас по ночам снится! Сколько с ней связано - три года, проведенных в ней были самыми концентрированными по впечатлениям, полученным от жизни. Там я понял цену человеческим отношениям, познакомился с самыми различными судьбами, узнал дружбу и любовь, сам предал и то и другое, наконец, сделал первые шаги в науке - не за ручку, а самостоятельно, падая, расшибаясь и поднимаясь снова!

    Часть 3. Наука и жизнь



          Вот и окончились "университеты" моего друга, будущего профессора механики. Но юность еще и не думала заканчиваться. Ведь согласно современным понятиям, юность - это период между отрочеством и зрелостью. А когда наступает зрелость? У иных она и вообще никогда не наступает - и живет такой человек всю жизнь "незрелым". Судя по всему, нашего героя тоже пока рановато считать зрелым. Зрелые люди солидны и таких "выкрутасов" не выделывают.
          Так что, остается пока юность, и не так уж она и плоха! Но наступила пора как-то реализовывать знания, полученные в "университетах" - знания в науке, общении с друзьями и коллегами, противоположным полом, а проще говоря - в любви. И лучше всего эти знания реализовывать, живя не под крылышком у родителей, а в общежитии, обыкновенном рабочем общежитии 60 -х годов прошлого века, и не в самой столице, а в провинциальном подмосковном городке Бабушкине. А что касается науки - то и здесь нашему герою повезет - он поступит в аспирантуру, где реализует свои научные знания. Таким образом, учась в аспирантуре и живя в рабочем общежитии, он убъет сразу двух зайцев - постигнет и науку и жизнь. Исходя из этого, новую часть нашего повествования мы так и назовем - "Наука и жизнь", несколько опасаясь, что известный журнал того же наименования сочтет это "заимствованием".
          Манеру изложения оставляем прежней, со всей ответственностью, падающей на самого героя, являющегося, как и раньше, рассказчиком.

    "Пожарка"



          "Пожарка" - это общежитие, под которое приспособили здание бывшей пожарной части, даже с каланчой. Первый этаж был занят всевозможными бухгалтериями и канцеляриями, а второй этаж - рабочее общежитие. Коридорная система - справа четыре комнаты и туалет, а слева - пять комнат. В самом начале коридора у входа с лестницы - кухня с угольной печью, которая весь день топилась. На ней грелся бак с водой, и семейные готовили на ней еду. По утрам с 7 часов приходила сильная, костлявая и крикливая уборщица Маша, которая мыла полы во всех комнатах (кроме семейных).
          Комендантом общежития была "диктаторша" Татьяна Павловна Мазина - моя будущая смертельная "врагиня".
          Вот в это самое общежитие по указанию Федорова привела меня Мазина, выдала белье, выделила койку в предпоследней комнате слева, где проживали два пенсионера - Баранов Серафим Иванович, 1905 года рождения, и Рябоконь Дмитрий Лукьянович, 1900 года рождения. Третью койку занимал мужик, который в общежитии был только прописан, а жил у своей "бабы", четвертую же койку выделили мне.
          Мазина успела предупредить меня, что в этой комнате протекает постоянная пьянка, и чтобы я поберегся. Когда я зашел в комнату, было часов 11 утра. Один из жильцов - "визави" с моей койкой - лежал, покрытый до шеи простыней, так что была видна одна лысая голова; второй же - в глубокой задумчивости сидел у окна.
          Я положил белье на койку и поздоровался. Сидящий у окна встал, пошатываясь, подошел ко мне, церемонно протянул руку и представился: "Баранов Серафим Иванович - "дядя Сима" - восемьдесят седьмой апостол Бахуса!" Я не понял и поинтересовался, официальная ли это его должность, или общественная? "Официальная!" - строго заявил дядя Сима, но лежащий гражданин заулыбался, замахал руками, и простонародным говорком сообщил:
          Врет все он, никакой он не апостол, а пенсионер обычный! Шутник только, ты сам скоро поймешь! А я - Дмитрий Лукьянович, но рабочие зовут меня просто "Лукьяныч".
          - Ты с Лукьянычем будь осторожен, он полицаем работал у немцев, это - старый бродяга! - и дядя Сима, неожиданно резво подбежав к кровати Лукьяныча, сдернул с него простыню. Лукьяныч, оказавшийся под простыней совершенно одетым, вскочил и, указывая на дядю Симу обеими руками, забубнил:
          - Вот дурной, пенсионер - а дурной, ну скажи, какой я полицай, ведь война давно кончилась, я пенсию получаю, живу с рабочими - какой же я полицай?
          Дядя Сима схватил Лукьяныча за толстые щеки и затряс его голову так, что чуть не снес ее с шеи.
          - Вот дурной, - что рабочий, - и Лукьяныч указал на меня, - подумает, а подумает, что ты с Кащенки!
          Тут они схватились врукопашную, но я растащил их, и высказал, как потом оказалось, идиотскую мысль:
          - Вы, наверное, не завтракали, может я забегу в магазин за тортом, чаю попьем!
          Оба моих будущих "сожителя" весело расхохотались. Серафим подошел ко мне и спросил: "Как вас по имени - отчеству?"
          - Нурбей Владимирович! - простодушно отвечал я.
          Ну, вот что, Нурий Вольдемарович, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! - дядя Сима выложил из кармана смятый рубль и сказал: - добавь что-нибудь и принеси-ка лучше бутылку!
          Я от рубля отказался, сбегал в магазин ("Пожарка" располагалась точно напротив Опытного завода, а магазин был рядом) и принес две бутылки "Особой" по 2,87.
          Для тех, кто не шибко помнит историю родной страны, напоминаю, что в 1961 году рубль стал сразу в 10 раз дороже. И тут же появились анекдоты на эту тему, вот один из них: "Что можно было купить на старый рубль? Шиш! А что можно теперь купить на новый? В десять раз больше!"
          Оба "сожителя" необычайно оживились - не ожидали, что я принесу сразу две бутылки и хорошей водки. Лукьяныч достал из под кровати кочан капусты, дядя Сима сбегал к семейным и принес полбуханки черного хлеба, а также поставил на стол кастрюлю ухи, коробочку с рафинадом и интеллигентскими щипчиками, расставил три граненых стакана.
          Наливал дядя Сима необычно - пока хватало водки, он наполнял стакан с мениском. Брать надо было очень осторожно, чтобы не пролить.
          - Пусть на дне наших стаканов останется столько капель, сколько мы желаем друг другу зла! - провозгласил восемьдесят седьмой апостол Бахуса и выпил стакан до дна. Мы последовали его примеру. Закусывали нарезанной капустой, ухой, хлебом и четвертушечками рафинада. Остаток дневного времени прошел за пьяными разговорами.
          Учитывая, что дядя Сима и Лукьяныч - персонажы, оказавшие на мое мировоззрение серьезное влияние, коротенько расскажу об их прошлом. Дядя Сима - в прошлом зав. лабораторией ЦНИИ МПС, понемножку спился, психически заболел, прошел курс лечения в больнице им. Кащенко, после чего был отправлен на пенсию по здоровью - 450 рублей. У него никогда не было семьи, видимо, не было и квартиры. Он так и остался жить в общежитии.
          Лукьяныч жил на Украине, во время оккупации действительно пошел в полицаи; после войны отсидел, сколько за это положено, и был отправлен на строительные работы в Москву. Потом получил пенсию - 265 рублей. Подрабатывал сторожем на складе. Жил в общежитии, и хотя ему предлагали комнату в коммуналке, отказывался. "С рабочими веселее!" - было его доводом. Жителей общежития он называл почему-то рабочими.
          Иногда, не чаще чем в две недели раз, Лукьяныча навещала его "пассия" - Шурка, совершенно спившаяся дама лет тридцати пяти. Она жила с дочерью лет десяти. Где-то работала и на этой работе потеряла пальцы на одной руке. Лукьяныч очень дорожил Шуркой и обычно покупал ей "Столичную", а себе - "Перцовую". Выпивали, пели немного, и на ночь она оставалась с ним на узенькой общежитейской кровати. Вся их любовь и переговоры при этом, происходили в метре от меня:
          "Шурка, давай!" "Отстань Митя, ты старый и противный!" "А как "Столичную" пить - не противный?" "Не приду к тебе больше!" и т.д. Но все кончалось ритмичными поскрипываниями и посапываниями... Утром, часов в 7, до прихода уборщицы Маши, Шурка уходила.
          Жизнь дядя Симы и Лукьяныча, а теперь и моя, в общежитии протекала так. В теплое время года дядя Сима поутру закидывал в Яузу (она протекала рядом с домом), бредень и вытаскивал немного мелкой рыбешки. Из нее варили уху. Зимой он починял часы, в основном, будильники, и на полученные деньги покупал дешевые продукты. Лукьяныч подрабатывал сторожем на овощных складах, воровал оттуда картофель, капусту и прочие овощи. Вы спросите - а где же водка, где самый насущный и самый дорогой продукт каждодневного потребления? Сейчас вы все поймете.
          В пять часов вечера заканчивалась работа на Опытном заводе ЦНИИС и полигонах ЦНИИ МПС поблизости, да и в самом огромном ЦНИИСе. Дядя Сима к этому времени подогревал кастрюлю с ухой и вареный картофель в мундирах, Лукьяныч резал капусту, и все это добро ставилось на стол.
          Не проходило и пятнадцати минут после окончания работы, как появлялись первые посетители. Они несли с собой бутылки, а жаждали стаканов, называемых "мерками", закуски и человеческого общения. Контингент был самый различный - от доктора наук, старшего научного сотрудника (по кличке "профессор Фул"), и главного инженера Опытного завода, до простых рабочих и вообще ханыг без определенных занятий. У многих были семьи, благополучные и не очень, а у иных - ничего.
          Один из таких - у кого "ничего" - Николай ("Колька") Ежов, до войны имел жену, работавшую научным сотрудником в ЦНИИ МПС. На войне он был летчиком-истребителем, имел много орденов и медалей. Живым вернулся к жене, которая уже имела любовника. Она и перехитрила Кольку - развелась с ним и спихнула в общежитие, якобы для того, чтобы он получил квартиру, а потом, снова женившись на бывшей жене, объединился с ней. Но Колька так и остался в общаге, спился и стал нашим посетителем.
          Люди приходили, торопливо вытаскивали бутылку, Серафим разливал ее - гостю, себе и, понемногу Лукьянычу и мне. Гость выпивал, закусывал, разговаривал с Серафимом о жизни, со мной о науке, о Грузии, перебрасывался парой шуток с Лукьянычем и спешил домой. Были и такие, которые долго не уходили и норовили выпить "дозу" у следующего посетителя. Но таких дядя Сима не любил и спускал их с лестницы - все равно завтра они были наши. Иногда посетители валились с ног; их Серафим складывал на полу в комнате, а когда те просыпались - выпроваживал вон.
          Часам к восьми-девяти посетители кончались, Серафим прибирал в комнате, мы чуть-чуть добавляли из оставшегося от гостей и ложились спать. Утром Серафим опохмелялся и шел ловить рыбу. Лукьяныч и я не опохмелялись - первый оставался в постели до полудня, а второй - бежал на Опытный завод собирать свой скрепер.
          Так и жили. По выходным гостей не было, и мы с дядей Симой с утра шли гулять на Яузу - там был небольшой парк, состоящий из двух аллей - "аллеи вздохов", где гуляли влюбленные, и "аллеи пьяных" - где выпивали. По какой аллее гуляли мы - понятно. Почти всегда к нам присоединялся сосед по общежитию - Володя Ломов. Он жил с женой Таней и годовалым сыном Игорьком напротив нашей комнаты через коридор. Володя говорил, что он - старший научный сотрудник, кандидат наук, работает в ЦНИИ МПС специалистом по тепловозам. Он называл несколько книг по тепловозам, где он был автором. Володя сильно заикался, и это звучало так:
          А вот, знаешь, есть учебник по тепловозам, а вот, авторы, значит - Петров, Чернышов и Ломов, а ведь писал-то я, и вот, я - последний автор, а они - первые!
          Свое неважное материальное положение, отсутствие квартиры и последнее место в авторстве книг Володя объяснял исключительно своей скромностью и любовью к науке:
          - А вот, мне ничего, кроме науки, не нужно! Танька ругается, а я ей говорю, а вот, тебе меня не понять - ты темнота, а мне главное - наука!
          Я согласно кивал, потому что поддерживал Володю в его убеждениях. Серафим не любил, когда Володя говорил о науке, он требовал краткости и определенности - выпил, иди домой, или неси новую бутылку!
          Работа на Опытном заводе, состоящая, в основном, в принуждении моих приятелей-слесарей к работе, требовала больших сил и нервов. Кончалось, обычно, все тем, что я сам брал в руки ключ, зубило, молоток или другой инструмент, и работал под советы моих приятелей. Не доверяли мне только сварку - ее имел право делать лишь специалист.
          К концу лета устройство было почти собрано и установлено в задней части скрепера. Резиновые колеса мы сняли, а вместо них установили огромные стальные барабаны с зубцами, какие были на тракторах 20-х годов, Фордзонах, например. С такими колесами тяга развивалась побольше, чем с резиновыми. Эти стальные колеса соединялись открытыми зубчатками и редукторами с маховиком, установленным на огромных подшипниках. Но колеса были соединены с маховиком не постоянно - две дисковые электромагнитные муфты могли по желанию соединять и разъединять их.
          Работать скрепер с моим устройством должен был так. По дороге к "забою" тракторист включал муфты, и маховик на холостом ходу скрепера разгонялся от колес до 3000-3500 оборотов в минуту. Затем муфты отключались, и маховик вращался вхолостую. Когда скрепер входил в "забой" и нужно было резать грунт, набирая его в ковш, трактор делал это сперва "своими силами". Ковш медленно наполнялся менее, чем на треть, а трактор начинал "глохнуть". Тут-то и включал тракторист муфты. Задние колеса начинали вращаться от маховика и давали сперва 5-6, а по мере наполнения ковша грунтом, и до 10 тонн дополнительной тяги. Ковш быстро заполнялся "с шапкой" и муфты отключались. Маховик, отдав энергию, медленно вращался вхолостую. А потом - опять разгон, вход в "забой", копание, набор ковша с помощью маховика. И так всю смену!
          Конец августа. Скрепер практически собран, можно работать, но тут возникает целый ряд проблем. Где работать - во дворе Опытного завода? Мы находимся в Москве, тут скреперами особенно не покопаешь. Нужен простор и ... разрешение на работы! Вокруг Москвы - или поля, засеянные чем-нибудь, леса, или дачи; все земли задействованы. Если поработает скрепер, он оставит после себя котлован, или, по крайней мере, длинную ложбину - а кому это нужно?
          Второе - мы не просто поработать хотим, а провести исследовательскую работу. Нужны датчики - оборотов маховика, оборотов колеса, объема и веса грунта в ковше, силы тяги - отдельно трактора и отдельно стальных колес от маховика. Записывать показания этих датчиков нужно на осциллографе, с ним нужна связь. Одним словом, нужна полевая лаборатория. По ходу скрепера нужно брать пробы грунта, покрывать их расплавленным парафином, чтобы не изменилась влажность, постоянно измерять прочность грунта так называемым "ударником ДОРНИИ" и многое другое. Поэтому было принято решение начать испытания скрепера следующим летом, а весной - оснастить машину датчиками и другим исследовательским оборудованием. Если бы мы начали это делать сейчас же, то закончили бы в октябре-ноябре, а в эти месяцы скрепер не работает - мокро, а на мокром и липком грунте копать нельзя. Тем более, нельзя работать зимой, когда промерзший грунт тверже бетона. Мы потягали скрепер взад-вперед по двору завода и убедились, что маховик приводит колеса, а те, в свою очередь, разгоняют маховик. Затем затащили скрепер подальше, чтобы не мешал, отцепили трактор (если быть точнее - бульдозер на базе трактора С-80), и оставили скрепер с моим устройством зимовать под снегом. Я простодушно думал, что его хоть под крышу заведут - заржавеет ведь, сложное оборудование - открытые зубчатки, муфты, валы - но это были лишь мечты. Я набросил на устройство толь, полиэтиленовые мешки, брезент, надеясь предохранить его от сырости.
          В конце августа, когда мне нужно было снова уезжать, я попрощался со скрепером, обняв его за колеса, попрощался с дядей Симой, Лукьянычем и Володей, пообещав привезти из Тбилиси чачи. Попрощался с моими благодетелями, которые были довольны, что скрепер хоть все-таки собрали. Опять мне не хотелось уезжать, хотя любви больше в Москве у меня не было, если не считать неодушевленный скрепер, конечно. Но именно этот неодушевленный предмет, который был для меня "живее всех живых", мне не хотелось оставлять одиноко мерзнуть под снегом!
          А осенью произошло событие, которое совершенно подорвало мое, и без того пошатнувшееся после расстрела в Тбилиси, отношение к советской власти. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года, по решению хрущевского 22 съезда партии, из Мавзолея было вынесено тело Сталина. Спороли ему на кителе генералиссимуса (форма, которую он никогда не носил в жизни!) золотые пуговицы, пришили латунные и похоронили под кремлевской стеной.
          Я, конечно, был этим событием взбешен, строчил ответы Евтушенко на его гадкий стишок "Наследники Сталина", написанный по заказу газеты "Правда". Ишь, какой "коммунист-правдист" отыскался! Всю жизнь был диссидентом, а тут захотелось подлизнуть партии анус да поглубже! Вот и получил от Никиты Сергеевича его большевистскую благодарность! А сейчас я очень доволен, что тело моего любимого вождя, православного человека с церковным образованием, восстановившего патриархат и возобновившего нормальный диалог с церковью, не выставлено напоказ, как в витрине магазина! Вот лежит один, достойный этого бесстыдного эксгибиционизма (русский язык надо знать!), и душа его неприкаянная носится, не дает нам стать нормальным народом, и хватит! Может, наступит день, когда мы закопаем эту мумию, признаем, что столько лет дурили по-черному, и станем нормальным народом, как, например, немцы! Но пока этого дня не видно!
          И мне так захотелось смыться куда-нибудь за рубеж, настолько опротивел этот хрущевский "волюнтаризм" и одурение страны, так хорошо показанные в потрясающем фильме "Тридцать три", что я даже стал искать такую возможность. Но не нашел, может быть и к счастью!

    Пьем по критерию и по меркам



          И вот я снова в Москве, на сей раз надолго - на преддипломной практике - это весь весенний семестр! Бегу сразу на Опытный завод проведать моего "мамонта". "Мамонт", как и подобает северному чудовищу, весь в снегу; вокруг него разбросаны куски толя и полиэтилена, брезента нет - или ветром сдуло, или, что вероятнее, сперли. Все металлические части в ржавчине и грязи; я как мог, счистил снег и прикрыл механизм, чем нашел.
          Перейдя дорогу - улицу Ивовую, зашел в "Пожарку". Серафим, Лукьяныч и моя койка - на месте, никого не подселили. Затем зашел в лабораторию. Федоров был в командировке, а Игорь Недорезов, исполнявший его обязанности, встретил меня очень радушно. Между нами начало завязываться нечто теплое, перешедшее потом в многолетнюю дружбу. Игорь Андреевич официально объявил мне, что он временно на период практики, оформляет меня на работу в качестве старшего мастера, и теперь я не только буду получать зарплату, но и законно занимать койко-место в "Пожарке". Я отдал честь и отрапортовал: "Служу ЦНИИСу!".
          Началось оснащение скрепера датчиками и измерительной аппаратурой. На очищенную и обезжиренную поверхность осей скрепера десятками наклеивались тензодатчики - основные и компенсирующие; на колеса и маховик устанавливались датчики оборотов. Колеса крутились медленно и на них мы ставили обычные "чиркалки", а на маховик - тахогенератор с ременным приводом. На дышло поставили специальную месдозу для измерения силы тяги. До самого июня шло это оснащение скрепера.
          А жизнь в "Пожарке" протекала своим чередом. Правда, были и изменения. Мазина пожаловалась в ЦНИИС на наших многочисленных посетителей, и новый зам. директора по хозяйственно-административной части (мы называли кратко - "зампохач") Чусов, поставил на входе в "Пожарку" дежурного. Поток посетителей резко упал, остались лишь самые верные, или кому терять реноме было уже не опасно. Возник винно-водочный дефицит, который надо было как-то пополнять.
          Прежде всего, я как человек ученый, особенно в глазах "рабочих" т.е. жителей общежития, решил уточнить, какой же напиток покупать наиболее выгодно. По этому поводу в общежитии шли нескончаемые споры - Лукьяныч говорил, что выгоднее всего "Перцовка" за 2,20, хотя она и 30 градусов, слесарь Жора утверждал, что выгоднее всего сорокоградусная водка типа "Калгановка", "Зубровка" или "Горный дубняк" по 2,65. Володя Ломов, как "кандидат наук", утверждал, что выгоднее всего армянский портвейн "Лучший" по 2,30, но объемом 0,75 и крепостью 18 градусов. Серафим Иванович смотрел на эти споры скептически и считал их беспочвенными, так как нет объективного критерия выгодности.
          И я, поработав головой, вывел этот критерий - им оказался "грамм-градус-копейка", который в "Пожарке" в мою честь назвали "Гул"-ом. Чтобы получить этот критерий, надо было массу напитка в граммах умножить на его крепость в градусах и поделить на стоимость в копейках. Чем выше значение критерия, тем выгоднее покупать напиток.
          Расчеты показали удивительные вещи. Взятая за эталон "Московская Особая" за 2,87, имела критерий 500х40: 287, т.е. почти 70 Гул'ов; "Горный дубняк", "Зубровка", "Калгановка" - 75 Гул'ов; "Перцовка" - 68 Гул'ов, то есть она невыгоднее даже "Особой"! Портвейны "Альб де Десерт", "Альб де Масе" и "Анапа" (500х17:127) - 67 Гул'ов, т.е. эти дешевые портвейны - невыгодны, это сенсация! Володин выбор - портвейн "Лучший", оказался совсем не лучшим, а пожалуй, худшим - 58 Гул'ов. Но чемпионом оказался красный молдавский портвейн "Буджакский" (750х19:167) - аж 85 Гул'ов! Тогда еще не было таких шедевров, как "Солнцедар" или плодово-выгодное "Биле Мицне", которое еще называли, наверное, из-за вкуса, "Биомицином"; появились они лет через десять. Но, уверяю вас, выше "Буджанского" им бы не возвыситься!
          Протестировали даже пиво - самое дешевое разливное-бочковое "Жигулевское", оказалось по Гул'ам равным "Буджакскому". Стало быть, пить пиво за 22 копейки кружка - выгодно. Но сколько же его надо выпить? И потом, разливное пиво явно разбавлено, да его и недоливают. А бутылочное имело всего 50 Гул'ов, т.е. было явно невыгодным!
          Введение нового критерия произвело такой переполох в умах "рабочих", что некоторые из них почти свихнулись (по современному - у них "крыша съехала") - рушились их представления о самом главном в жизни. Слесарь Жора даже порывался избить меня за этот критерий. Но я заметил ему, что изобьет он меня или даже убьет, критерий все равно останется! Все уже знают про него и будут вычислять даже без меня. На что Жора высказал великую мысль, достойную нашего менталитета:
          - Вас - ученых еще до рождения убивать надо, чтобы не успели нагадить народу!
          Но инициатива наказуема, и из-за моего критерия больше всех пострадал я сам. Убедившись, что красный портвейн "Буджакский" - самый выгодный, и опасаясь, что его могут раскупить, я на весь свой аванс старшего мастера, накупил этого вина и запрятал в платяной шкаф. Бутылок 20 притащил, не меньше, по 85 Гул'ов, думал, хватит на месячишко. Но "гул" шел по общежитию всего один день, гульбище и гулянка тоже. Вот сколько хороших слов происходят от моей фамилии! Вылакали соседи по общаге мой "выгодный" портвейн одномоментно, и я сам угощал им "рабочих", после того, как "пропустил" бутылки две сам. Пили за новый критерий, за великого ученого-спиртоведа, за Молдавию - родину самого выгодного вина. На халяву, говорят, и уксус сладок! Выпили столько, что и тошнило многих красным. Сперва испугались, думали, что кровь горлом пошла. Но потом вспомнили, что пили красное, и успокоились.
          Я же сделал для себя важный вывод - нельзя покупать сразу много спиртного, а только по мере расходования. Вы видели когда-нибудь, чтобы ханыги-алкаши, которые тусуются возле винных магазинов, сразу покупали бы много? Нет, они роются по карманам, достают мелочь, считают, роняют монеты на снег, потом набирают нужную сумму и покупают бутылку. Выпьют на троих и начинают снова шарить по карманам, и ведь наскребают-таки! И так по нескольку раз! Значит, деньги у них исходно были, ведь не выросли же они сами в карманах. Но не купили они, к примеру, сразу три бутылки, чтобы не разливать по капле каждую по трем стаканам, а гордо и независимо выпить из горла каждый - свою! Ханыги - люди опытные, они-то в своем деле соображают!
          И еще одно полезное нововведение было сделано в питейную практику нашей комнаты. На сей раз - секретное. Так как число наших посетителей с бутылками резко уменьшилось, то нужно было подумывать об увеличении "налога" с посетителей. Для этого я принес из лаборатории стеклянную мензурку, на которую нанес стеклографом черточки с надписями: "на двоих", "на троих", "на четверых" и т.д.
          Допустим, приходят к Серафиму или ко мне двое с бутылкой. Договариваемся делить "на троих": переливаем в стакан одному - раз, потом другому - два, а остаток - себе в железную кружку. Но черточки-то я провел чуть ниже реальных значений объемов, поэтому остаток оказывался больше, чем по расчету. Особенно большой выигрыш был, когда приходилось делить бутылку на много доз. Свою кружку делящий до конца не выпивал, а сливал в "общак" - на "черный день".
          Особенно хорошо это получалось у дяди Симы. Он на корню пресекал всякое недоверие посетителей, а если те артачились, привычно спускал их с лестницы. Так что, на ухудшение условий существования мы отвечали привычкой русской смекалкой и сноровкой.



    О выгодах спорта и споров



          Но, тем не менее, о новых пополнениях спиртного думать было нужно, что мы все свободное время и делали. Помог, как обычно, случай. Как-то заказал Серафиму починить свой будильник начальник конструкторского бюро отделения ЦНИИС Федор Иванович Зайцев - фигура колоритная. Участник войны, 1909 года рождения, с орденами и медалями, он имел высокий рост и еще более высокий вес - явно выше центнера. Ходил он гордо выпятив грудь, имея на это все основания - начальник КБ, фронтовик и самый сильный человек нашего институтского городка. 52 года - расцвет мужской силы, он был завидным женихом, но таким и остался, потому, что хоть и любил женщин, но жениться и терять свободу не хотел.
          Меня заинтересовало, почему он считался самым сильным человеком в городке. На это Серафим пояснил, что у него дома есть тяжелая штанга, и он ее, к ужасу соседей (квартира у него была коммунальная), иногда поднимает. Ужасало соседей не то, что он ее поднимал, а то, что она иногда падала, сотрясая весь дом до фундамента. Узнав про штангу, я потерял покой и упросил Серафима "свести" меня с Зайцевым, желательно у него дома. Случай такой представился - Серафим договорился занести готовый будильник Зайцеву прямо на дом.
          Пошли втроем - Серафим, Володя Ломов и я. Зайцев был явно недоволен большим количеством гостей. Так бутылку - плату за будильник - распили бы вдвоем, а так - волей-неволей приходилось делиться. Серафим познакомил меня с Зайцевым, я рассказал ему, чем занимаюсь в ЦНИИСе. Зайцев слышал про "чудо-скрепер", и сразу зауважал меня, как изобретателя.
          Но душа моя рвалась к штанге и я, наконец, увидел ее. В углу комнаты лежал самодельный спортивный снаряд, достаточно профессионально изготовленный. Федор Иванович, заметив мой интерес, рассказал, что сконструировал штангу сам, изготовили ее на Опытном заводе, и весит она до 105 килограммов.
          Но поднимаю я килограммов пятьдесят-шестьдесят, - пояснил Зайцев, - а больше боюсь: упадет. Соседи загрызут!
          По дороге я намекнул Серафиму, что хочу "сразиться" по штанге с Зайцевым на бутылку. Серафим не одобрил моего намерения - он не знал про мое спортивное прошлое, а фигура Зайцева внушала ему уважение. Но ради бутылки (безразлично с чьей она будет стороны!) он решил подыграть мне.
          Я подошел к штанге - там было килограммов пятьдесят, неумело подобрал ее с пола. Сказал, что она легкая, и ее поднять - раз плюнуть. Зайцев подошел к штанге, важно поднял ее на грудь и выжал. Я понял, что больше шестидесяти ему не поднять, и стал рваться в бой.
          - Молодой человек, вы можете получить грыжу, ведь вы никогда не поднимали штанги, - убеждал меня Зайцев, - да и по фигуре вы худенький, субтильный ...
          - Это я-то "субтильный"? - рассвирепел я и предложил Зайцеву обидный спор на бутылку - кто больше выжмет. При этом вытащил из кармана трехрублевку и выложил ее на стол. Зайцев покачал головой и осудил меня за такую безрассудность - спорить на жим, с ним, с самим Зайцевым - самым сильным человеком городка? Недальновидно! Но вызов принял. Немалую роль сыграл здесь Серафим, подзадоривший Зайцева, что какой-то "субтильный" мальчишка смеет спорить с ним, самим Зайцевым ...
          Он выжал пятьдесят пять килограммов, затем взял на грудь шестьдесят, но выжать не смог. Он мял себе мыш